Отстраняется. Смотрит на меня.
— Посмотри мне в глаза и скажи, что отпускаешь меня… — говорит металлическим голосом, облизывая губы, — посмотри и скажи. Что согласен на то, чтобы я… сроила свою жизнь дальше без тебя… Чтобы… Чтобы другой мужчина прикасался ко мне… Трогал меня… Обладал мною…
Она говорит это медленно, четко, выверенно.
А меня всю изнутри корежит.
Я слушаю её и чувствую, как глаза наполняются кровью…
Сука…
Зачем… Зачем она сама сейчас будит во мне зверя…
— Он будет трахать меня, Марат… Я буду рожать ему детей.
— Заткнись… — хватаю её за скулы. Впиваюсь в них пальцами до боли… — зачем ты произносишь это вслух?! Просто иди! Иди, пока отпускаю!
— Отпускаешь?! — кричит она и с силой толкает меня в грудь, — ты думаешь, все так просто?! Сначала украсть, приручить к себе, заставить поверить в сказку, а потом вышвырнуть и сказать- или прыгай на другой член…
— Не произноси это вслух… — скулю я, чувствуя, как меня изнутри гнет от того, что она говорит о том, о чем я даже думать боялся…
— А вот и неправильно, Марат… Я буду говорить… Потому что это та правда, которую ты мне преподнес. Даже не удосужившись в глаза мне посмотреть. Потому что не смог бы все это сказать…
Я отворачиваюсь от нее, чтобы только шею не свернуть.
— Ты сам говорил мне, что между нами должны быть доверие и верность… Сам учил меня этим заветам. То есть все это были просто пустые слова? А разве ты не любил? Разве не говорил, что Марат Шейхсаидов всегда отвечает за свои слова?
Фатя
— Ты знаешь, что больше тебя я никого не любил, — хрипит он, отворачиваясь от меня, — и не полюблю… Фатя, я готов был отпустить тебя, потому что это безопаснее для тебя. Гамзатов бы все равно…
— Гамзатов больше не проблема… — прерываю я его моральную отповедь.
— В смысле? — переводит на меня удивленно-скептический взгляд.
— Не стоит недооценивать женщину, Марат, — усмехаюсь я, отщипывая виноградинку от лозы, которая в составе миленькой композиции вместе с алкоголем стояла на столе. Хорошо же тут отрываются подследственные… Любой каприз за ваши деньги…
Специально медленно размусоливаю ягодку под его взглядом, а потом закидываю её себе в рот…
Он устало-раздраженно, но до безумия напряженно опускается на диван, широко расставив ноги. Я вижу, как топорщится ширинка между ног. Марат сейчас как один накаленный нерв. Это и заводит, и пугает одновременно…
Но как бы мне ни хотелось, как бы тело по нему ни голодало сегодня, я должна отыграть эту партию. Объяснить и… наказать…
Я не вещь.
Я не кукла.
Со мной просто нельзя взять и поиграться…
А потом отдать другому или положить на лавку, чтобы еще кто-то взял…
— Объяснишь, что все это значит?
Я смотрю на Марата- а он жадно на мои губы, грудь, талию…
Да, я специально сегодня оделась так, чтобы подчеркнуть свою природную красоту и грацию.
И от этого ты хотел отказаться только потому, что вечно решаешь все сам…
— Ты никогда не задумывался о том, почему при всей близости к Шамхалу ты не знал о том, что у него на стороне жещина?
Взгляд Марата недоуменный.
— При чем здесь это? Эта идиотка опять тебе докучает?
Он хмурится и напрягается.
— Эта идиотка достаточно уже напакостила всем. Это мягко сказано, — выдаю я горько, — когда она приходила ко мне, я от ужаса всего того дерьма, что она на меня лила, а еще от страха за мальчика и сожалния, что я могла быть причиной проблем, упустила важную деталь, Марат. Она знала про Рустама. Сказала, что это он украл мальчика. Но откуда у нее эта информация? Откуда вообще она могла знать Рустама?
Да, тогда не было времени это рассусоливать и обдумывать… Но… Я все-таки попросила отца рассказать мне то, что он знал про все эти окологамзатовские разборки, в которых и ты фигурировал. От тебя же вечно не дождешься никакой информации… И ненароком он странную вещь мне сказал… Это ведь Рустам застрелил Шамхала, да? А до этого вроде как все эти ваши кровавые разборки угасли… Их старшие потушили, вспомнив про старинный обряд- когда вместо пролитой крови отдают кровь живую, ведь так?
— Что ты хочешь сказать? — продолжал хрипло Марат.
— Руслан, Марат, не сын Шамхала. Он сын Рустама. Вероника работала официанткой в одном из ресторанов Шамхала, где ее заприметил Рустам. Он с ней погулял и… она была беременна. Вот почему закончилась вражда… Шамхал забрал живую кровь Гамзатовых…
— Не… понимаю… — сипло произнес Марат.
— Это была договоренность между Зелимханом Гамзатовым и Шамхалом. Но не факт, что она устраивала Рустама, женщину которого забрали… Из-за этого он и застрелил Шамхала, Марат.
Мужчина пораженно смотрит на меня. Глотает воздух ртом.
— Это… точно?
— Это уже точно… — тихо произношу я, — Алихан с Раджабом за эти недели все пробили. И мы даже смогли расколоть эту идиотку. Самое обидное, что ей этот мальчик не нужен… Она специально с Рустамом синсценровала всю ту тошнотворную историю с его похищением, чтобы тебя выманить… И домой он специально тогда приходил к нам… Угрожал моей матери, что убьет отца, если она не организует нашу с ним встречу тет-а- тет. Специально заставил поверить меня в то, что она не на нашей стороне. Разделяй и властвуй…
— Он хотел тебя… — сипло говорит Марат, — может сначала это и была просто неприязнь или желание мне отомстить, то потом…
Отводит глаза, смотрит на свои руки. Замирает…
— Еще бы… Как можно меня не захотеть…
Я встаю и подхожу к нему. Нависаю сверху. Встаю так, что ноги, обтянутые черным капроном на высоких каблуках, оказываются между его бедер…
Оба замираем.
Это как замедленная съемка.
А вернее кадр, поставленный на паузу.
Не дышу. Потому что если вдохну его запах-сорвусь…
Один рывок. Быстрое движение рук по капрону от коленок к бедрам.
Сжимает властно, поднимает черные, как угли глаза.
Рывок. Заставляет встать коленями на диван.
Ладони на ягодицах. Жадно мнут.
— Ты в таком виде шла по тюряге? — хрипит он в миллиметре от моих губ.
— Да, — говорю твердо.
Рычит и делает резкий рывок пахом в мою сторону, вжимаясь в меня, через ткань.
Чувствую, какая дикая, каменная у него эрекция.
— Я сейчас тебя порву, ты понимаешь?! — вжимает пальцы в мои скулы, фиксируя лицо. Мы впиваемся друг в друга зрительно. Это так остро и так пряно…
Но я держусь, держусь…
— Нет, — выдаю твердо и слегка усмехаюсь.
Марат поднимает на меня вопросительный взгляд, в