Я сел за стол, придвинул к себе стопку чистой бумаги и новую лампу. Свет упал на мои руки. Они не дрожали.
«Проект Перелом», говоришь? Ну что ж, коллега. Посмотрим, чьи кости хрустнут первыми.
Я обмакнул перо в чернила и вывел заголовок: «План ускоренного строительства линии Тула-Москва. Особой секретности».
Работа началась.
Сон не шёл. Да и какой может быть сон, когда у тебя под ногами разверзлась бездна, а ты только что понял, что стоял на её краю с завязанными глазами? Я мерил шагами кабинет — от погасшего камина до окна, за которым бесновалась непогода, и обратно. Письмо «Инженера», не давало сидеть на месте. Оно требовало действий. Немедленного, прямого, грубого действия.
Я резко дёрнул шнур звонка. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.
Через минуту в дверь просунулась заспанная физиономия Матрёны. Платок сбился набок, глаза слипались.
— Барин? Случилось чего? Ночь на дворе, петухи ещё не пели…
— Разбуди Захара, — приказал я, не оборачиваясь. — Пусть немедленно пошлёт людей за Николаем Фёдоровым и Александром Зайцевым. Экипаж пусть возьмут, дождь льёт как из ведра.
Матрёна охнула, прикрыв рот ладонью:
— Да окститесь, Егор Андреевич! Они поди спят давно, время — третий час пошёл! Заболела матушка-барыня, не дай Бог?
— Все здоровы, Матрёна. Делай, что говорю. Скажи — вопрос жизни и смерти. Пусть одеваются и едут сюда. Срочно. И самовар поставь. Крепкого чаю нам, самого чёрного, какой найдёшь.
Она исчезла, бормоча что-то про «окаянные дела» и «нечистую силу», что не даёт покоя добрым людям.
Я вернулся к столу. Смёл в сторону чертежи консервного цеха — сейчас это казалось таким мелким, таким незначительным. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Я взял карандаш.
«Гуттаперча».
Странное, смешное слово. Сок деревьев рода Palaquium. В моём времени из неё делали мячи для гольфа и изоляцию для подводных кабелей, пока не придумали полиэтилен. Здесь, в девятнадцатом веке, это пока экзотика. Сувениры, трости, какие-то поделки. Но она есть. Она точно есть в Европе, а значит, есть и в портовых складах Петербурга.
Дверь распахнулась через сорок минут. Первым влетел Зайцев — мокрый, с растрёпанными волосами, в наспех накинутом сюртуке. За ним, более степенно, но с явной тревогой на лице, вошёл Николай Фёдоров.
— Егор Андреевич? — Николай шагнул к свету лампы. — Захар сказал… Что стряслось? Авария на линии? Пожар?
— Садитесь, — я кивнул на стулья у стола. Голос мой звучал сухо и жёстко, как треск сухого дерева. — Аварии пока нет. Но если мы будем спать, она случится. И такая, что похоронит нас всех.
Они переглянулись. Александр сел на край стула, нервно комкая в руках мокрую шляпу. Матрёна, беззвучно ступая, внесла поднос с дымящимся чаем и тут же исчезла, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый.
— Мы меняем планы, господа, — начал я без предисловий. — Полностью.
— В каком смысле? — осторожно спросил Николай, принимая чашку. — Мы ведь утвердили график. Завершаем участок до Помахово, консервируем стройку на зиму, занимаемся подготовкой материалов, а весной…
— К чёрту весну, — оборвал я его. — Никакой консервации. Никаких зимних каникул. Мы идём на Москву. Прямо сейчас.
В кабинете повисла тишина, перекрываемая только шумом дождя за окном.
— Егор Андреевич, — голос Николая дрогнул, но он попытался сохранить рассудительность учёного. — Вы шутите? На дворе август, скоро сентябрь. Дороги развезёт так, что телега не проедет. А потом ударят морозы. Строить в таких условиях… это безумие. Люди не выдержат, техника встанет.
— Люди выдержат, если им хорошо заплатить и обеспечить горячей едой, — отрезал я. — А техника… технику мы заставим работать. Слушайте меня внимательно. У нас нет времени до весны. Ситуация изменилась. Появились обстоятельства… стратегического характера. Линия должна быть в Москве до первых серьёзных снегопадов.
Зайцев подался вперёд, его глаза горели лихорадочным блеском — смесью страха и азарта:
— Это сто сорок вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и оврагам. Даже если мы бросим все силы…
— Мы бросим больше, чем все силы, — я подошёл к карте, висевшей на стене, и ударил по ней ладонью. — Но главная проблема не в грязи и не в расстоянии. Главная проблема — в проводе.
Я обернулся к ним, опираясь спиной о карту.
— Наши последние изыскания… — я сделал паузу, подбирая слова так, чтобы не выдать истинный источник, — показали критическую уязвимость текущей изоляции. Тот состав из льняного масла и малахитовой крошки, которым мы так гордились… он не выдержит русской зимы.
Николай нахмурился, его лоб прорезала глубокая складка:
— Почему? Мы же тестировали образцы. В ледниках со льдом…
— Минус пять или минус десять — это не тест, Николай, — жёстко сказал я. — При минус двадцати пяти структура полимеризованного масла начнёт меняться. Оно станет хрупким, как стекло. Малейшая вибрация от ветра, натяжение провода — и изоляция пойдёт микротрещинами. В них попадёт влага. Потом она замёрзнет, расширится и разорвёт покрытие. К январю у нас будет сто сорок вёрст голого провода, коротящего на каждом мокром столбе.
Николай снял пенсне, начал протирать его снова, хотя оно и так было сухим. Я видел, как в его голове крутятся формулы и свойства материалов. Он был умным человеком. Ему не нужно было объяснять дважды.
— Кристаллизация… — пробормотал он. — Да. При глубокой заморозке наша изоляция действительно может терять эластичность. Боже мой, Егор Андреевич… Если это так, то вся работа насмарку?
— Не вся, — я вернулся к столу. — Мы успеем переиграть. Но нам нужен новый состав. Радикально новый.
Я взял лист, на котором написал одно слово, и развернул его к ним.
— Гуттаперча.
— Это… смола? — неуверенно спросил Александр. — Из неё ещё трости делают гнутые?
— Это сок тропических деревьев. Похож на каучук, но твёрже и устойчивее к воде. Это лучший диэлектрик, который нам доступен. Но сама по себе она тоже затвердеет на холоде. — Я обвёл взглядом своих соратников. — Поэтому мы добавим в неё серу. И нагреем.
— Серу? — удивился Николай. — Но зачем?
— Чтобы изменить молекулярную структуру, — я импровизировал на ходу, вспоминая школьный курс химии. — Сера свяжет цепочки вещества, сделает его не просто твёрдым, а упругим. Эластичным. Оно не будет трескаться на морозе и не потечёт на жаре. Этот процесс… назовём его «сшивкой».
Я видел,