— Ремень лопнул, — сипло ответил он. — Кожа не выдержала паров.
— Значит, цепи. Ставим цепную передачу. Никакой кожи. Никакой органики рядом с кислотой.
На следующий день приехал Каменский.
Он вышел из кареты, поморщился от запаха оксидов азота, которые висели над долиной, и посмотрел на меня.
— Живы?
— Пока да.
— Где результат, Воронцов? Я уже месяц кормлю ваши аппетиты. Пушки голодают.
— Идемте.
Я повел его в сушильню. Это было самое чистое место на заводе. Здесь, на деревянных стеллажах, лежали пласты желтоватого вещества, похожего на войлок.
— Это что? — фельдмаршал недоверчиво потыкал тростью в пласт. — Мыло? Хлеб?
— Это смерть, Ваше Высокопревосходительство. Пироксилин. Стабилизированный, промытый, обезвоженный спиртом.
Я взял небольшой кусочек, вышел на улицу и положил его на плоский камень. Достал огниво.
— Смотрите.
Искра упала на «войлок».
Пшшш!
Не было ни дыма, ни копоти. Только яркая, мгновенная вспышка желтого пламени. Секунда — и на камне ничего не осталось. Чисто.
Каменский отшатнулся, его глаза расширились.
— Быстро… — прошептал он. — И без остатка?
— Полностью превращается в газ. Давление в стволе будет чудовищным. Нам придется лить новые пушки, Михаил Федорович. Старые чугунные может разорвать. Нужна сталь. Тигельная сталь, которую мы с Григорием и Строгановым сейчас пытаемся масштабировать.
Фельдмаршал смотрел на пустое место на камне, где мгновение назад лежал кусочек ваты.
— Значит, новая артиллерия… — он задумчиво постучал тростью по сапогу. — А если… если зарядить этим старые пушки? Уменьшив навеску?
— Можно. Но риск есть. Зато дальность вырастет в полтора раза сразу.
— В полтора раза… — он прищурился, глядя на запад. — Это значит, мы сможем расстреливать французские батареи, не входя в зону их огня. Это значит… это значит победа, Воронцов.
Он повернулся ко мне и впервые за все время улыбнулся. Не саркастически, а по-настоящему.
— Вы получили свои полномочия, полковник. Но теперь я даю вам еще кое-что.
Он махнул рукой адъютанту. Тот поднес кожаный портфель.
— Здесь векселя. Золото. Сколько нужно, чтобы этот завод работал не в одну смену, а круглосуточно?
— Люди, — сказал я. — Мне нужны не деньги, а люди. Грамотные. Химики, аптекари, студенты. Крестьяне не понимают химии, они боятся. Мне нужны те, кто отличает кислоту от щелочи.
— Будут, — отрезал Каменский. — Я выпотрошу Московский университет. Я пришлю вам всех недоучек, всех лаборантов. Учите их. Муштруйте. Но к лету мне нужно десять тысяч пудов этого… чертова мыла.
Он сел в карету.
— И, Воронцов… поставьте свечку. За то, что тот чан не взорвался. Я слышал.
Карета уехала. Я остался стоять посреди грязного двора, вдыхая кислый воздух.
— Десять тысяч пудов, — пробормотал подошедший Николай. — Это ж пол Урала из ваты. Где мы столько хлопка возьмем?
— Иван Дмитриевич найдет, — ответил я, глядя на трубы, из которых валил предательски рыжий дым. — Даже если ему придется раздеть всю Бухару до нитки. Работаем, Коля. Красный проект только начался.
* * *
Москва встретила нас не колокольным звоном, а бумажной метелью. Если в Подольске войну ковали из свинца и меди, а на заводе под Тулой варили из кислот, то здесь, в старинном особняке на Волхонке, который мы реквизировали под «Штаб Связи», война превращалась в чернила, сургуч и бесконечные столбцы цифр.
Я стоял в центре большой бальной залы. Паркет, помнивший легкие шаги дам в кринолинах и звон шпор кавалергардов, теперь был заставлен грубыми конторскими столами. Вместо музыки здесь стоял сухой, дробный перестук нескольких телеграфных ключей и шелест бумаги.
— Егор Андреевич, штатное расписание по Четвертому корпусу готово, — ко мне подошел Николай Федоров. Он выглядел измотанным, но в глазах горел тот самый огонек административного азарта, который я так ценил. — Мы отобрали семь офицеров из последнего выпуска школы. Трое пойдут на узловые станции, четверо — в мобильные группы при штабе.
— Мало, — я пробежал глазами список. — Нам нужно дублирование. Если одного убьют или свалится с тифом, кто сядет за ключ? Денщик?
— Больше нет, — развел руками Николай. — Людей с допуском первой категории — кот наплакал. Мы выгребаем всё, что есть.
Я вздохнул и подошел к огромной карте западных губерний, занимавшей всю стену. Красными нитями на ней были отмечены линии телеграфа. Черными булавками — станции. Это была нервная система империи, и сейчас мне предстояло стать ее мозгом.
Идея централизованного «Штаба Связи» родилась не от хорошей жизни. Пока линия была одна, я мог контролировать ее лично, мотаясь между станциями. Но теперь, когда сеть расползалась веером к Вильно, Киеву и Риге, ручное управление стало невозможным. Армии нужен был единый центр. Диспетчерская. Место, где сходятся все нити.
— Ладно, Коля. Давай сюда папку с проектом приказа. Будем обдумывать структуру.
Я сел за стол и окунул перо в чернильницу.
То, что я создавал, было чудовищно для военной бюрократии 1811 года. Я ломал вековые устои субординации. В моей схеме поручик-связист, сидевший на «ключе», обладал властью большей, чем иной генерал, потому что через его пальцы проходила воля Главнокомандующего.
«Начальник смены Штаба Связи, — писал я, — подчиняется лично начальнику Штаба и Главнокомандующему. Никакие иные чины, вплоть до командующих армиями, не имеют права вмешиваться в работу операционного зала, требовать передачи сообщений в обход очереди или изменять шифры».
— Ты понимаешь, что нас за это съедят? — спросил Николай, заглядывая мне через плечо. — Старые генералы взвоют. Какой-то поручик будет указывать им, когда можно говорить, а когда молчать?
— Пусть воют, — я поставил жирную точку. — Главное, чтобы Каменский подписал. А он подпишет. Потому что он видел, как работает скорость. Да и он уже одобрил то, что тут написано.
Следующие три дня превратились в бюрократический ад. Мы с Николаем и парой толковых штабных писарей разрабатывали должностные инструкции. Мы прописывали каждый шаг.
Как принимать смену. Как проверять линию. Что делать, если сигнал слабеет. Как уничтожать коды при угрозе захвата.
Особое место занимал «Плавающий ключ».
В кабинете Берга я наглядно убедился, что враг не дремлет. Если они могли перехватывать курьеров, они найдут способ для того, чтоб подслушать, подсмотреть — вариантов масса.
Поэтому я и ввел систему ежедневной смены шифров.
— Смотри, — я разложил перед собранными офицерами таблицы. — Это не просто набор букв. Это ваша жизнь