Пабло наблюдал за ней со второй палубы, отхлебывая ледяной «колумбийский галстук», который только-только смешал. Наблюдал и видел не только внешность, но и хрупкий баланс в её душе. Видел и чувствовал, как горит душа, требуя подойти, обнять, поцеловать… А потом взвалить на плечо и утащить в каюту, на кровать… Но другие инстинкты вместе со ещё пока свежей раной от потери Марии шептали о том, как опасна такая близость. Как больно терять…
Он спустился вниз. Дорогие топсайдеры и мягкая походка помогли сделать ему это бесшумно.
— Тебе не жарко? Солнце в зените, — сказал он, останавливаясь рядом с Линой и приобнимая её за талию. — О чем задумалась?
Она вздрогнула, но не от испуга, а, скорее, от того, что он оторвал её от лениво текущих внутри мыслей. Мыслей о том, что она здесь, на этой яхте, с этим человеком, который изменил всё. Не только Колумбию. Её саму. Он взял провинциальную девчонку, молодую и, чего уж скрывать, амбициозную журналистку и превратил в ту, чье слово решает судьбы.
— Жарко. Но приятно. Как будто выжигает что-то лишнее. Изнутри.
— Ты говоришь как… как один мой знакомый врач. — Пабло мотнул головой. — Считает, что солнце и физический труд лечат душу лучше любых лекарств.
Она повернулась к нему. Её лицо, почти без макияжа, казалось ещё моложе и беззащитнее, чем на самом деле. И лишь глаза — темные, огромные глаза — с горящим в них огнём намекали, что девушке довелось повидать «всякого»…
— А что лечит твою душу, Пабло? — спросила Лина прямо. Не «дон Пабло», не «mi amor». Просто — Пабло.
Вопрос совершенно неожиданно застал врасплох. Его душа была переполненным складом чужих и своих воспоминаний, его собственных амбиций, призраков прошлого и будущего и, конечно, недавнего, не зажившего ещё горя. Что её лечило?
Власть? Может быть, хотя она ощущалась скорее наркотиком, чем лекарством, и требовала всё большей дозы.
Деньги? Они уже пару лет как превратились в абстракцию. Наверное, как только ему стало понятно, что миллиард долларов у него уже точно есть.
Может, месть? Она приносила удовлетворение, да. Но короткое и какое-то… холодное что ли.
Может, любовь? Мысль о жене, верной, простой, далекой от всего этого, пронзила его, как всегда невпопад, вызвав знакомый спазм вины.
— Я не знаю, — наконец выдавил Пабло, глядя на сапфировую плиту поверхности Карибского моря. — Наверное, привносить порядок? Когда всё идёт по плану и хаос становится упорядоченной системой… Системой, которую я создал. Это… успокаивает.
Уже ответив, Эскобар осознал, как смешно это звучит от человека, взорвавшего две ядерные бомбы и устроившего самую натуральную революцию в одной из стран-основательниц ООН…
Но Лина медленно кивнула, словно получила важное подтверждение. Сменила тему
— Думала тут о «Фабрике звёзд». Ты видел последние цифры? Рейтинги зашкаливают. Мы создали не просто шоу, Пабло. Мы создали фабрику надежды. Мельницу, которая перемалывает глину нищеты и лепит из неё золотые статуэтки. Каждый вечер вся страна смотрит и верит, что это возможно. Что они возможны.
Эскобар усмехнулся, наливая себе ещё напитка. Её энтузиазм был искренен и потому идеален. Она видела в этом проекте миссию, в то время как он видел в нём гениальную машину по отмыванию денег, промыванию мозгов и созданию лояльных медиаперсон. Но сейчас он не стал Лину переубеждать. В её словах была какая-то чистота, которой ему так не хватало.
— Да. Ты отлично справляешься. Недавно это… Та девочка… Камила, кажется. У неё есть искра. И история. Её можно вывести далеко.
— Я хочу, чтобы она стала лицом не только шоу, — с жаром сказала Лина, прикасаясь к его руке прохладными пальцами. — Хочу сделать её голосом поколения. У неё для этого есть всё: внешность, голос, талант… И, ты прав, история. Она такая чистая, такая настоящая. Надо, чтобы она пела о том, что важно. О новой Колумбии. О доме. О семье.
Слово «семья» повисло в воздухе, став вдруг тяжёлым и многозначительным. Оно ударило по незащищенному нерву Эскобара. Семьей была Мария. Сын. Дом в Медельине, который теперь навевал тоску, и любимый Napolese, в котором тоже порой становилось больно. Была ли в этом списке Варгас?
Лина отвела взгляд, её рука осталась лежать на его локте. Пабло застыл, разрываясь между теплотой её кожи и холодным укором памяти.
— Густаво говорил, ты покупаешь радиостанции по всей Венесуэле и Эквадору, — сменила девушка тему, почувствовав напряжение. У Пабло мелькнула мысль, что её умение его чувствовать было ещё одной причиной хорошенько подумать «про них».
— Да, создаю сеть, и не только там, но и в Панаме тоже. Единый информационный поток, чтобы в Каракасе, Кито, Боготе и Панама-сити люди слышали одно и то же о будущем, которое мы строим. Ну и, конечно, будем раскручивать наших артистов.
Он говорил спокойно, деловито, и, казалось бы, совершенно не изменившимся тоном. Вот только Лина услышала в его голосе оттенки тех самых азарта и бесшабашности, что так её к ней привлекали.
Она видела, как загораются его глаза, когда Пабло рисует эти мысленные карты влияния, становясь похожим на какого-нибудь экзотичного хищника: леопарда там, или гепарда. Это возбуждало её, пугало и затягивало одновременно. И, где-то в глубине души, она надеялась, что за этим хищным фасадом найдётся местечко и для неё и её женских амбиций…
Она задумалась, потягивая принесенный Пабло коктейль и не увидев мелькнувшую в глазах любовника боль.
— Пойдём, покажу тебе подарок, — неожиданно произнес Эскобар, прерывая её размышления и протягивая руку.
Внутри, в кабинете, на широком столе из красного дерева лежала тонкая папка с документами. На обложке, в самом центре красовался логотип медиахолдинга. Ничего не говоря, Пабло кивнул на неё любовнице.
— Что это? — тихо спросила Лина.
— Документы на передачу тебе десяти процентов. Ты больше не наемный сотрудник, а совладелица.
Лина неверяще подняла глаза. Это не квартирка в Медельине. Не «Порше». Это… это делало её очень и очень богатой женщиной, вот так вот сразу.
Это был жест невероятной щедрости и абсолютного доверия. Или гениальный ход, навсегда привязывающий её к себе самым