Ученики активно раздавали прохожим бутилированную воду, маленькие флажки, отвечали на вопросы о башне с заученной, идеальной вежливостью. Они были живой рекламой системы, плодами, уже начинающими созревать.
На временной трибуне, сооруженной у подножия «Иглы», царило оживление. Чиновники, бизнесмены, иностранные гости, включая, конечно, послов стран БЭС. И среди этой массы народа выделялись двое: президент республики Бетанкур и хозяин всего этого действа Пабло Эскобар Гавириа.
Президент, в своем строгом темном костюме, выглядевший официально и немного скованно, внимательно слушал алькальда Медельина: Альваро Урибе что-то проговаривал ему на ухо, активно при этом жестикулируя.
Собственно, с Урибе выступления и начались: он, отдав должное «прогрессивному частно-государственному партнерству», активно хвалил Эскобара, благодаря за неоценимую помощь в развитии города. Затем слово взял президент Бетанкур.
Он говорил об экономическом росте, о новых рабочих местах, о том, как Колумбия шагает в будущее. Слова были правильные, выверенные, но звучали они плоско, как зачитанный по бумажке доклад. Харизмы выступлению явно недоставало. А ещё внимательный наблюдатель мог бы заметить, как колумбийский президент бросает взгляды в сторону «хозяина вечера», и как в глубине его глаз читалось что-то сложное: и признание масштаба, и глубокая, леденящая тревога. Он произносил фразу о «символе национального единства», и его губы едва заметно при этом подрагивали. Он знал, кто заплатил за этот символ, и догадывался, какой ценой.
И вот, после приглашающего жеста президента, на трибуну поднялся он. El Patron.
Пабло Эскобар не вышел — он возник. В простом, но безупречно сшитом бежевом льняном костюме, темной рубашке (с расстегнутыми верхними пуговицами) и без галстука. Его движения были спокойны, уверенны, и в них чувствовалась не нервная энергия политика, а тяжелая, сконцентрированная сила. Эскобар был заметно ниже стоявшего рядом с ним президента, но, тем не менее, абсолютно его подавлял.
Сам Бетанкур, еще раз пожав Пабло руку под вспышки многочисленных камер репортеров, ретировался обратно на сидячие места. К этому моменту гул толпы не стих, а преобразился — в него влился новый звук: волна приветственных криков, аплодисментов, свистков превратилась в скандирование. Начавшись с учеников, дисциплинированно выдающих «el — pa — tron, el — pa — tron», они были подхвачены людьми Лины в толпе и затем и самой толпой.
И это мгновенно показало, что здесь не протокольный прием, как у президента, а живой, горячий выплеск эмоций. Улыбающийся Эскобар помахал собравшимся рукой, вызвав взрыв восторга, будто какая-нибудь рок-звезда на концерте, и затем с трудом добился тишины. Относительной, конечно.
Но он не стал сразу говорить. Сначала, Пабло обвел взглядом толпу, медленно, словно давая понять, что видит каждого. Его взгляд скользнул по рядам учеников в униформе, задержался на них на секунду дольше — и они замерли, выпрямившись еще больше с загоревшимися глазами. Потом он нашел в первых рядах Лину Варгас. Она стояла чуть в стороне от официальной трибуны, в элегантном платье глубокого зеленого цвета, того самого, что журналисты модного журнала из Боготы уже окрестили «варгасовским изумрудом».
Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни кивка. Просто мгновенная, абсолютная синхронность. Он видел в ее глазах отражение своего триумфа и нечто большее — личную гордость, почти собственническое удовлетворение. Затем его глаза вернулись к толпе.
— Друзья мои! Братья и сёстры! Жители Медельина, Антиокии и всей нашей великой Колумбии!
Его голос, усиленный мощнейшей акустикой, разнесся над площадью. Пабло говорил эмоционально, ровно так, как умел, и каждый слышал в его словах искренность, которую, казалось бы, невозможно было сымитировать.
— … сегодня мы не просто открываем здание, пусть даже и самое высокое в мире, нет. Сегодня мы открываем окно. Окно в завтрашний день, который мы вместе строим своими руками.
Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.
— Много лет наш город, наша страна ассоциировались с другими вещами. С болью. С несправедливостью. С безысходностью. Нам говорили, что мы обречены быть вторыми, третьими, что наше место — на задворках прогресса. Что наши проблемы — это наша судьба, и нам от неё никуда не деться.
В толпе пронесся одобрительный, но уже более серьезный гул.
— Я всегда в это отказывался верить. Я верил в себя, верил в нас… верил в вас, — Пабло обвел рукой площади и посмотрел прямо в телекамеры национальных телеканалов Колумбии. — Я верил в ваши руки, которые умеют работать. В ваши умы, которые могут генерировать идеи. В ваши сердца, в которых живет надежда. И эта башня — «Игла» — это не моя башня. Это ваш компас, стрелка которого показывает, куда мы теперь пойдем. Вверх, только вверх!
Отдельные радостные выкрики стремительно сливались в нечто большее, наращивая уровень шума на площади.
— Это игла, через которую мы впрыснем в тело нашей родины лекарство от отчаяния. Лекарство под названием «гордость». Лекарство под названием «будущее»!'
Аплодисменты прокатились волной. Пабло снова поднял руку.
— Посмотрите вокруг! — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт. — Вы видите не просто район. Вы видите принцип. Принцип, по которому могут и должны жить наши города. Чистота. Порядок. Красота. Зелень, а не грязь. Фонтаны, а не лужи. Свет, а не тень. Это не привилегия для избранных. Это — план. План того, как может и должен выглядеть каждый уголок Колумбии!
Он говорил не как бизнесмен, отчитывающийся о проекте, и не как политик, раздающий обещания. Он говорил как пророк, рисующий картину грядущего царства. И люди слушали, завороженные. Это была мечта, облеченная в бетон, стекло и сталь. Мечта, которая уже воплотилась здесь, сегодня, мечта, которую можно потрогать.
— Да, проблем еще очень много. Бороться предстоит с нищетой, с невежеством, с теми, кто хочет ввергнуть нашу страну в хаос и бесконечную резню под красными или любыми другими флагами. Но разве мы не справимся? Разве мы, пережившие столько, не сможем построить страну, достойную наших детей? Страну, где каждый ребенок из самого бедного квартала сможет поднять голову, увидеть эту иглу, устремленную в небо, и сказать: «Это и мое будущее. И я достоин его»!'
— ¡El Patrón! ¡El Patrón!
— «Игла» — это символ. Символ того, что никакая высота не является недостижимой для колумбийского духа! Это маяк, который будет светить всему миру, говоря: «Смотрите! Колумбия больше не спит.