— В зрительном зале еще двадцать одна люстра.
Лив выглядела как настоящая суперзвезда в одном из тех черных платьев-футляров, в которое она переоделась сегодня, с золотыми испанскими серьгами, широкими египетскими браслетами и «Каватиной 3». Пара туфель телесного цвета на шпильках делала ее породистые ноги готовыми к выходу на подиум.
Оливия положила руку на изогнутые перила.
— Прямо перед началом спектакля двенадцать больших люстр в зрительном зале поднимают над зрителями. Захватывающее зрелище.
— Готов поспорить.
За высокими окнами Метрополитен толпа туристов сгрудилась у фонтана Линкольн-центра, желая сфотографироваться, а вдалеке на Коламбус-авеню теснился поток машин. Сумасшедший Манхэттен. Шум. Пробки. Городской хаос надоедал так, как никогда не беспокоила чикагская суета на Среднем Западе. Или, может быть, кислое настроение Тада было больше связано с воспоминанием о поцелуе Клинта Гаррета на губах Примы.
— Люстры Метрополитен подарило Соединенным Штатам в шестидесятых годах австрийское правительство, — пояснила она. — Очень хороший подарок в благодарность за план Маршалла.
Брошенный на него косой взгляд наводил на мысль, что она сомневается, известно ли Таду о плане Маршалла. В колледже он изучал не только финансы, поэтому подозревал, что знает о миллиардах долларов, которые США выделили на восстановление Западной Европы после Второй мировой войны больше, чем она. Поэтому решил сохранять невозмутимый вид.
— Не все спортсмены невежественны, Лив. Если бы не план Маршалла, в маленьких городках по всей Америке не было бы шерифов. (игра слов: шерифы и маршалы — блюстители порядка в округах, две стороны одной медали — Прим. пер.)
Оливия моргнула и рассмеялась, но что бы она ни собиралась возразить, ее прервало появление пухлого коротышки с волосами цвета стали и какой-то эластичной улыбкой.
— Оливия! Моя дорогая! Питер знает, что ты здесь? А Томас? Мы тебя не видели целую вечность.
— Четыре месяца, — уточнила Оливия после того, как они расцеловались в обе щеки, что Тад посчитал антиамериканским обычаем. — И это не официальный визит. Чарльз, это мой... друг, Тад Оуэнс. Тад, Чарльз — один из администраторов, благодаря которым работает это место.
Чарльз вежливо пожал руку Таду, но был гораздо больше сосредоточен на Приме.
— Сегодня утром я размышлял об «Электре» и твоей Клитемнестре. «Ich habe keine guten Nächte». У меня до сих пор мурашки по коже. Ты пела блестяще.
— «Электра», — сказала она. — Наша оперная версия фильма ужаса.
— Такой восхитительно кровавый сюжет. — Он потер руки. — И ты поешь Амнерис в Муни в Чикаго. Все просто в восторге.
Улыбка Примы на мгновение застыла, но Чарльз этого не заметил.
Они продолжали говорить об опере, и Чарльз обращался с Лив так, будто она богиня, сошедшая в его обитель. Появилось еще несколько сотрудников, и один из них даже поцеловал ей руку. Тад должен был признать, что оказалось интересно наблюдать, как кто-то, кроме него самого, заискивал перед ней. Поучительное зрелище. Он знал, что Лив имеет большой вес в оперном мире, но теперь убеждался в этом воочию.
И это делало его миссию еще более срочной.
Выражение ее лица за завтраком, когда она слушала Кассандру Уилсон, было для него слишком. Он попросил провести экскурсию за кулисами Метрополитен, якобы потому что любопытно посмотреть место, и это было правдой, но, что более важно, Тад надеялся, что возвращение в знакомую обстановку каким-то образом снимет блокаду с ее голоса.
Помочь Приме вернуть голос стало для него почти такой же навязчивой идеей, как образ их двоих в постели в последнюю ночь в Лас-Вегасе. Казалось, миновали месяцы, хотя прошло всего несколько дней. Как Тад знал по опыту, великие спортсмены не задыхаются под давлением — за исключением тех случаев, когда это случалось. Он провел некоторое исследование психогенных расстройств голоса и задавался вопросом, можно ли перенести уроки, которые он извлек из спорта на протяжении многих лет, на музыку. Раскрытие потенциала других было тем, в чем Тад преуспел. Прима еще та головная боль, но так было с каждым спортсменом в тот или иной момент. Может быть, это говорило его эго, но Таду нравилась идея стать человеком, который ее освободит.
В конце концов Лив выпуталась из рук своих поклонников и провела его по лестнице на уровень партера, где располагались ложи и откуда можно было наблюдать с высоты за репетицией предстоящей постановки чего-то на русском языке, название которой он не смог уловить. Смотреть, как, должно быть, сотня певцов движется по кругу, было впечатляюще.
— Есть еще три больших сцены, — сказала Прима. — Они выходят на моторизованных платформах.
А Тад — то думал, что поставить игру НФЛ сложно. Лив провела его по лабиринту, состоявшему из различных комнат костюмерного отдела: помещения, заполненные рулонами ткани, швейными машинками, длинными столами, где шили и кроили одежду, и рядами полуодетых обезглавленных манекенов.
— Мадам Шор!
К ним суетливо кинулась пожилая женщина с коротко остриженными волосами цвета тыквы, очки для чтения болтались на длинной цепочке у нее на груди.
— Луэлла! Рада видеть вас.
Лив представила Луэллу и Тада друг другу, а костюмерша взяла на себя экскурсию, показав ему огромные стеллажи, на которых хранились тысячи предметов одежды.
— У нас только для одной постановки «Войны и мира» четырнадцать сотен костюмов, — похвасталась ему Луэлла.
Он встретил сапожника, чинившего пару ботинок, и понаблюдал, как шьется парик. Тщательный процесс добавления всего по паре волосков за раз требовал такого терпения, которого Тад не мог себе представить. Куда бы они ни пошли, он был свидетелем привязанности и восхищения персонала Оливией, любви, на которую она отвечала взаимностью. Она помнила имена мужей, жен, детей и близких друзей. Спрашивала о здоровье и поездках на работу. Она двигалась по своему миру так же, как и Тад по своему, уделяя внимание всем, от высших администраторов до самых младших сотрудников.
Несколько человек узнали его — парень, отвечающий за разглаживание складок на рулонах ткани, женщина средних лет, занимающаяся сложной вышивкой, пара миллениалов, но это явно было представление Оливии. Луэлла скрылась за углом и вернулась с платьем, которое он узнал по видеороликам с «Кармен» на «Ютуб»: нарочито невзрачное платье с глубоким вырезом, преднамеренно грязным белым лифом, корсетом и пышной алой юбкой. Он почувствовал, как Оливия напряглась рядом с ним, когда Луэлла разложила платье на столе и расправила спинку.
— «L'amour est un oiseau rebelle», — процитировала женщина. — «У любви как у пташки крылья».
Он уже знал эту арию, официально названную «Хабанера». Глядя на декольте, он вспомнил, как выпирали намазанные маслом груди Лив. То, как юбка кружилась вокруг ее голых, расставленных ног. Сексуальнее, чем порно ef6151. Луэлла расстегнула спинку платья.
— Посмотрите-ка, мистер Оуэнс.
Там были пришиты три белых ярлыка, на каждом из которых черным маркером значилось имя исполнительницы, когда-то надевавшей это платье, номер акта и опера, в которой участвовал костюм.
Элина Гаранча, Акт 1, «Кармен»
Клементина Маргейн, Акт 1, «Кармен»
Оливия Шор, Акт 1, «Кармен»
Оливия коснулась ярлыка.
— История каждого костюма.
— Надеюсь, скоро вы снова его наденете, — сказала Луэлла.
Оливия кивнула, хотя уголки ее губ сжались.
Комментарий Луэллы не выходил из головы Оливии до конца дня. Что, если она никогда больше не наденет костюм Кармен? Или, что более актуально, вычурный египетский головной убор Амнерис и украшенный драгоценностями воротник? В последний раз, когда она пела арию Амнерис в сцене суда, публика встала. Теперь ее освистали бы.
На следующее утро Анри сопровождал Оливию во время ее выступления перед старшеклассниками в музыкальной консерватории Верхнего Ист-Сайда, а Тад вместе с Пейсли посетил группу студентов-спортсменов. Подростки консерватории представляли собой динамичную смесь стипендиатов и детей из богатых семей. Их энтузиазм в отношении музыки, прямые вопросы и честные мнения без цензуры напомнили Оливии о том, какой она была в те невинные времена много лет назад, когда и подумать не могла, что позволит украсть свой голос. Анри настоял на лимузине, хотя на метро можно было доехать быстрее. Пока он говорил по телефону, вернулись неприятные мысли об Адаме, угрозах, которые она получала, и о предстоящем выступлении в Муни. Они остановились на светофоре на Пятой авеню. Оливия взглянула на Метрополитен-музей, и то, что лишь смутно представлялось, возросло до безотлагательной потребности. Оливия проверила время на часах. Точно 9:56 утра. Идеальное время.