— Куда ты меня тащишь?
— Неважно, куда я тебя веду. Ты упорно забываешь, что в этих отношениях я мужчина, и если я говорю, то надо идти.
Ее это возмутило, как он и предполагал, и она трижды совсем не по-женски фыркнула.
Они очутились в его любимом уголке Центрального парка, в Северном лесу. Когда он играл с «Гигантами», то часто приходил сюда побегать. Из-за расположения в дальнем северо-западном углу парка Северный лес не так часто посещали, как центральную и южную части, и сегодняшняя ненастная погода оставила его практически безлюдным.
Это было именно то, что нужно. Номера в отелях, какими бы роскошными они ни были, не звукоизолированы, что заставляло Тада гадать, куда в этом оживленном, многолюдном городе он мог бы повести женщину, которая потенциально могла бы разбить голосом стекло. Ответ пришел в голову, когда они покидали музей. Северный лес в дождливый день, когда никого не будет рядом. Тад удивился, как легко уговорил ее пойти с ним на свидание в такую далеко не идеальную погоду, пока не вспомнил, что ей нравилось бывать на свежем воздухе почти так же, как и ему, хотя в типичной манере примадонны она закутала шею в пару сотен шерстяных шарфов.
— Идет дождь, — без надобности заметила Оливия.
— Моросит. А это другое дело. А я думал, что влажность хороша для твоего голоса.
— Нет, если я замерзну до смерти.
— Ты мерзнешь?
— Нет. Но могла бы.
— Если замерзнешь, мы сразу же вернемся в отель, закроем все двери и устроимся в той из наших кроватей, до которой доберемся первой.
Очевидно, он выглядел точно таким же распутным, каким себя чувствовал, потому что Оливия фыркнула на него еще раз.
— Это Манхэттен. А не Лас-Вегас.
— Мы могли бы притвориться.
Она рассмеялась, но смех вышел нервозным. Тад и сам был не совсем спокоен. Они слишком раздули сделку о последней ночи в Лас-Вегасе. Им следовало перепихнуться с самого начала. Вот что выходит из вожделения к взвинченной диве. Он увел ее с мощеной дорожки на боковую тропу, ведущую в направлении части Северного леса, известной как Лощина. По засохшему дереву стучал дятел, а сквозь залежи опавшей листвы по берегам ручья, протекавшего через эту часть парка, пробивались папоротники. Тад слышал, как стекает вода по одному из каскадов. Фредерик Лоу Олмстед хотел воссоздать здесь Адирондак и спроектировал лесные массивы с ручьем, водопадами и голыми валунами.
Какое-то время они никого не видели и когда достигли густой рощи акаций, где издалека едва слышался шум машин, Тад решил, что сейчас самое подходящее время.
— Мне нужно отдохнуть. Это был напряженный день, и после сегодняшнего утра я в настроении послушать одну из тех арий, которыми ты так знаменита.
Оливия выглядела такой обиженной, что ему хотелось взять слова обратно, но это ей не помогло бы.
— Ты имеешь в виду одну из тех арий, которые я плохо пою?
— У меня есть одна теория на сей счет.
— Ты ничего не знаешь об опере, так откуда у тебя может быть теория?
— Вот такой я умный.
— Серьезно?
Оливия выдавила скептическую улыбку.
— Признай, Лив. Тебе нечего терять, зато можешь приобрести все. Начни с тех разминок. Вокруг никто, кроме меня, не слышит, а я заткну уши.
Она сморщила лоб от разочарования.
— Я не могу делать разминку, не так, как раньше. Ты же знаешь. У меня будто удав обернулся вокруг груди и давит.
— Вот почему ты должна стоять на одной ноге.
— Что?
— То, что я сказал.
— Это безумие. Я не могу петь на одной ноге.
— Ты не можешь петь на двух ногах, так какая разница?
У Оливии вытянулось лицо. Она смотрела так, будто он ее предал, и его нутро скрутило. Тад поборол это чувство.
— Дождь усиливается, и мы не уйдем, пока ты не попробуешь. Так что сделай нам обоим одолжение и прекрати тянуть волынку. Разминка на одной ноге. И вытяни вторую перед собой. Попробуй.
— Ладно, сделаю, только чтобы показать тебе, какая ты задница!
Она вытянула вперед ногу, покачнулась, восстановила равновесие и стала балансировать на другой ноге, натянув шарф до подбородка. Она начала с ее «И-и». От «и-и» перешла к «йу-у», затем пропела несколько «ма».
Для него звучало хорошо, но для нее — не очень, и Тад чувствовал, как она готовится захлопнуть челюсти.
— Громче!
Он схватил ее вытянутую ногу за лодыжку, а другой рукой придержал за дождевик, чтобы Оливия не упала.
Она бросила на него убийственный взгляд, но продолжила петь. Краснохвостый ястреб кружил над ними, «И-и» переходили в «йу-у», в «ма», и, вот же сукин сын, ее голос набирал силу. Тад знал, что это не его воображение, потому что видел по ее лицу. Он продолжал держать ее вытянутую ногу и чуть-чуть отвел в сторону. Оливия пошатнулась, выстрелила в него еще одним смертельным лучом, но не прекратила вокализации.
Так продолжалось, пока она не выполнила все упражнения. Всякий раз, когда Тад подозревал, что она начинает смещать фокус, он делал что-то, чтобы вывести ее из равновесия. Он двигал ее ногой. Сгибал вытянутое колено. Следил за тем, чтобы она не упала, но также следил за тем, чтобы она сосредоточилась на удержании равновесия, а не на оценке своего пения, потому что одна из главных причин, по которой спортсмены задыхались, заключалась в чрезмерной концентрации во время критических ситуаций. Напряжение нарушало ритм. Опытный игрок, переживший полосу неудач, только усугублял ситуацию, так сильно сосредоточившись на результате, что терял связь со своими естественными инстинктами. Тад подозревал, что именно такая психическая отключка произошла с ней.
Оливия еще не закончила, когда он прервал ее.
— Хватит.
И отпустил ее ногу. Она наклонила голову и потрясла ногой, на которой стояла, не глядя ему в глаза.
— Я еще не закончила вокализации.
— Нет закончила.
Оливия подняла голову, глядя на него с фальшивой снисходительностью.
— Ты ничего не смыслишь в оперном пении.
— Но я много чего знаю о спортсменах и хочу услышать одну из тех арий, которыми ты так знаменита. Тебе выбирать какую.
— Есть большая разница между разминками и пением сложной арии на холоде, когда…
— Никаких оправданий.
Он просунул руки под полу ее жакета и положил ладони ей на талию, прямо под край топа, так что мог чувствовать несколько дюймов обнаженной кожи.
— Что ты..?
— Пой!
И она запела. Кинулась петь что-то, что звучало как нечто очень, очень разъяренное на немецком. Ее голос начал напрягаться. Тад слегка пощипал голую кожу под правой ладонью.
— Прекрати!
Сукин сын. Она пропела ему это вместо того, чтобы произнести. И вид у нее стал такой же потрясенный, как и у него. Но продолжила петь. Погружаясь в темную, зловещую арию. Музыка полилась из нее, громкие и настолько яростные ноты, что у Тада зазвенело в ушах.
Ее кожа была теплой под его ладонями, но он каким-то образом сохранял сосредоточенность. Если он чувствовал, что она борется с нотой, то скользил руками выше по выпуклостям ее позвоночника. Заставляя себя оставаться ниже линии ее лифчика, не переходя на личности, как ему хотелось бы, потому что дело было не в его проклятой похоти. А в интересах Оливии. Ария продолжалась, и она пела, и пела, и пела. Поднялся ветер, дождь перешел в мокрый снег, а этот великолепный голос бросал вызов надвигающейся буре.
Пока они шли к станции метро «103-я улица», Тад хранил молчание, давая Оливии время, необходимое для осмысления произошедшего, но чем дольше длилась тишина между ними, тем больше ему хотелось знать, о чем она думает.
— Это из «Götterdämmerung» («Сумерки богов» — Прим. пер.), — наконец сказала она. — Последняя опера из цикла «Кольцо нибелунга» Вагнера. Это была песня Вальтрауты «Höre mit Sinn was ich dir sage».
— И ты выбрала ее, потому что..?
— Вальтраута — одна из валькирий. Я не вагнеровская певица, но подумала, что мне нужна сверхъестественная помощь.