Отец Лян Мин с метлой в руках выбрался из трактора. Подойдя ближе, он снял шапку: «Лян Мин, папа пришел к тебе… Папа опоздал…» И наконец заплакал. Мы стояли позади, у всех текли слезы. Я чувствовал, как много он хотел сказать, но так и не сказал. Он просто, плача, подметал могилу, словно расчесывая волосы своей дочери. Прошло столько лет, но я все еще помню эти две фразы, произнесенные с южным акцентом.
На следующий день в Ваньхуа приехал на джипе командир воинской части. Оказалось, что отец Лян Мин, прилетев из Франции, даже не заехал домой. В Пекине он сразу пересел на рейс до Харбина, затем на поезд до нашего полка. Никого не предупредив, просто забрался в старый трактор и поехал. (Только когда у меня самого появилась дочь, я осознал, какую невероятную силу дает любовь к ребенку.) Командир, услышав о случившемся, поспешил приехать. Сначала он извинился, затем спросил, есть ли какие-то пожелания. (Я не понимал, при чем тут это. Какие могут быть просьбы, если дочь уже не вернуть?) Отец Лян Мин долго молчал. А потом сказал: «Постройте для девочек уборную».
Уезжая, он обнял каждого из нас. Мы все плакали — из-за его боли и горя, а может, потому что в тот момент думали о своих родных.
Позже в Ваньхуа построили лучшую уборную во всей части, ее выложили из огромных каменных блоков, каждый весом в триста шестьдесят цзиней.
Когда я спустя какое-то время снова проезжал мимо поселения, там уже стояло новое здание — броский бело-серый туалет.
Музыка
Как-то раз я решил написать песню. Весь день не мог дождаться, когда стемнеет и, может быть, даже отключат электричество — на этот случай я приготовил свечи.
Я нашел комнату (служебное помещение), мне сказали, что ночью ее не топят и там становится очень холодно, даже вода в чашке замерзает. Мне это было неважно, я представлял себе, как в холодном мерцании свечи, напевая, сочиняю песню, которая, еще не появившись на свет, уже обещает стать непревзойденным шедевром.
Никто не просил меня ничего писать, я сам захотел. Но и музыка не появлялась сама собой из моего рта. Строго говоря, я хотел сочинить песню. И сыграть ее на концерте в штабе бригады в Цзямусы. Я буду исполнять свою собственную композицию — эта мысль меня очень вдохновляла.
Стемнело, звезды блестели, как шляпки гвоздей, — вот бы они были словами или нотами…
Для песни нужны слова. Я решил, что в первую ночь напишу текст, а за несколько следующих — музыку к нему.
Приступив к работе, я понял, что, кроме волнения, в голове ничего нет. Я даже не знал, о чем будет мое произведение, думал, что в холоде и при свете свечи все придет само собой, но вскоре стало ясно, что так не получится. Пламя свечи становилось длиннее, а сама свеча короче, холод уже проник в сердце, но ничего не пришло, ни словечка. Я все время говорил себе: «Ты же собирался написать песню? Пиши! Пиши!»
Я ждал рассвета и очень хотел спать, но в помещении стоял дикий холод, нужно было возвращаться в общежитие. Я никому не собирался рассказывать, что не написал ни слова, — пусть видят во мне человека, полностью погруженного в творческий процесс.
Как только рассвело, я, ни на кого не обращая внимания, отправился в общежитие.
Никто не спросил меня, что я делал прошлой ночью. У всех были свои заботы, никак не связанные с музыкой. Я решил, что мои переживания несколько излишни.
Следующим вечером я снова взял бумагу и ручку и вернулся в ту комнату. Когда я зажигал свечу, руки немного дрожали. Я не знал, будет ли сегодня все так же, как вчера. В какой-то моменту меня получилось прийти в нужное состояние, и я вспомнил слова: «Блеск железных доспехов в ледяном свете» — строчку из «Песни о Му Лань», которую мы учили в пятом классе. Я записал их и почувствовал, что чего-то достиг. На бумаге появились буквы, хоть и не мои, но это уже что-то, над чем можно работать…
Я решил, что песня будет о конном патруле, хотя никогда не ездил на лошади и не патрулировал. Но я все равно хотел написать именно об этом, одна из причин заключалась в той строчке — «Блеск железных доспехов в ледяном свете».
Я написал текст песни: там были конь, оружие, родина, тепло домашнего очага и советские ревизионисты-захватчики; чувство долга и одиночество человека, объезжающего посты верхом. Той ночью, сидя на деревянном стуле, я попал в творческий поток. Два куплета и припев были написаны до рассвета, все выходило очень удачно. Я совершенно не чувствовал усталости, полностью погрузившись в процесс, и даже начал размышлять о подходящей музыке.
Когда я вышел на улицу, в голове попеременно звучало несколько мелодий; не в силах сдержаться, я запел прямо там, под звездным небом…
На следующий день по отряду прошел слух, что ночью с кем-то случилась истерика. Говорили, что кто-то, словно во сне, выбежал голым на заснеженное поле и начал горланить песни, спугнув волка, который пришел утащить свинью, а потом тот человек очнулся от холода и вернулся в общежитие. Речь была обо мне. Но я не обращал внимания на насмешки в адрес ночного певца. Теперь уже ничто не могло ослабить мою тягу к творчеству.
Я расспросил Сяо Тана, нашего мастера вокала, о связи мажорного и минорного ладов, разобрался в различиях между трезвучиями до-ми-соль и ре-фа-ля и решил создать композицию в торжественном, лиричном мажорном ладу. Высокие ноты должны были достигать ля, а низкие — соль; этот широкий диапазон должен был отразить всю эмоциональность произведения.
Я не ожидал, что сон может так испортить дело. Следующей ночью, не успев настроиться на нужную волну, я уснул за столом и даже немного закапал слюной лист. Меня разбудил человек, пришедший утром на работу, — он не понимал, как кто-то мог отказаться от сна в удобной кровати и вместо этого сидеть в холодной комнате при свете свечи, пуская слюни, в погоне за мнимой славой. С брезгливым и жалостливым выражением лица он протянул мне мою писчую бумагу.
Той ночью я сильно замерз, поднялась температура, мне снилось, что я падаю с обрыва. После осмотра медсестра сказала, что нужно сделать укал.
Ее смущал исходивший от меня сильный запах пота; она не знала, что я был занят сочинительством и поэтому не хватило времени принять душ и постирать одежду. Достав из алюминиевой коробки несколько игл, она приготовилась делать инъекцию. Первая нота пришла, когда я услышал звук ломающегося стекла пузырька с лекарством: звучит прелюдия из тромбона, трубы и альта, дающих доминантный аккорд в двухтактной мелодии. Затем вступают струнные, мирные и тихие, как снег, укрывающий Бэйдахуан на шесть месяцев. Вслед за ними слышится усиливающийся стук копыт. Певец берет длинную ноту, за которой следует первая половина двухчетвертной доли (если потереть попу температурящего ватным шариком, смоченным в спирте, больной почувствует прохладу). Во время интермедии ритм замедляется, певец элегантно покачивает плечами, словно в монгольском танце (самый ощутимый укол — пенициллином, препараты на водной основе болезненнее, чем на масляной). Солист поет медленно, убаюкивая слушателей; после долгой ноты снова вступает стук копыт, и все повторяется (вытащив иглу, промокните место укола ватным шариком). Припев мощный, между фа и соль, неустанно забирающийся на высокие ноты, растягивающий восемь тактов на ля и, наконец, завершающийся на фа (одеваясь, пациент не испытывает стыда, у пациента нет пола. Мой ремень сидит слишком свободно, его нужно застегнуть потуже на одну дырку. Я похудел, и все из-за этого творчества). Концовка должна быть на один такт, так как песня начинается со слабой доли, поэтому пяти тактов достаточно.
Когда мое музыкальное произведение было готово, многие утверждали, что я его откуда-то скопировал (я знал, что это своего рода похвала). Некоторые говорили, что для молодого человека из образованной молодежи получилось совсем неплохо.
Во время репетиций я рассказывал о своем замысле и процессе создания этой композиции… Но ее так и не смогли сыграть должным образом. После того, как я дописал песню, она, наоборот, стала неполной, и я тоже — ощущения, которые я испытал, пока лежал с температурой, исчезли без следа. Точнее говоря, написав эту песню, я потерял ее.