Я положил в карман трех цыплят, открыл дверь и пошел во двор.
— Эй! Ты пробовал медовую дыню? Вчера моя тетя приехала, привезла несколько штук. Сладкие, аж зубы сводит, — сказал Фан Юн.
— Не пробовал; а зачем твоя тетя приехала в Пекин именно сейчас, тут такой бардак?
— Она похудела, вчера вечером все кашляла; я в том году поймал ежа, ты слышал, как кашляет еж, один в один как моя тетя, я думал, это еж вернулся… Ты во сколько сегодня проснулся? — Он странно посмотрел на меня. Наверняка догадался, что я стрелял из рогатки по его петушку.
Я повернулся посмотреть на наши окна, они были закрыты.
Я ответил:
— Только что.
— Я давно проснулся, почувствовал, что сегодня утром что-то должно случиться, и действительно случилось.
Фан Юн был каким-то другим.
— Я знаю, о чем ты. — Я смотрел на его питомца.
Он ответил:
— Ты тоже видел, это мужчина. Взрослый. Я его не знаю.
Я сказал:
— А, то есть это не про то, что твой петух научился кукарекать.
— Нет, не про это.
Фан Юн самодовольно ждал, когда я спрошу, что же случилось. Я не спросил, достаточно на сегодня того, что петух научился кукарекать. Новых событий не должно быть слишком много, потому что в дни, когда их много, столько дел, что присесть некогда.
— У третьего подъезда соседнего дома лежит мертвец. — Говоря это, Фан Юн все время смотрел на меня. — Первой его увидела старушка, которая собирает мусор. Посмотрела и сразу ушла. Его голова на земле, он уже мертв, не знаю, от чего умер, рядом с ним совсем не много крови. — Он указал на дерево у третьего подъезда. Там действительно лежало тело. Тень дерева надежно укрывала его, поэтому сверху я ничего не видел.
— Так а чего ты не позовешь взрослых?
— Я уже пятерых мертвецов видел, ничего особенного для меня в этом нет, видел бабушку Чэн Юй, которая перерезала себе горло ножницами, это было самое страшное, было очень много крови, всю стену залило, да еще отпечатки окровавленных ладоней на ней, а этот мертвец вовсе не страшный, как будто спит. Я думаю, та старушка тоже подумала, что он спит. Поэтому она глянула на него и пошла дальше. К тому же моя тетя только приехала, она очень сильно кашляет, не хотел, чтобы эта возня ее разбудила. А ты правда слышал, как мой петух закукарекал? Этот звук и не похож совсем на кукареканье, я как услышал, подумал, что какая-то странная птица прилетела к нам на балкон.
— Подожди, давай посмотрим, какие у взрослых будут лица, когда они его увидят, как они будут вопить и причитать. Знаешь, про самоубийц говорят, что они отреклись от народа; вот когда мать Фэн Ляньсуна умерла, один очкарик выкрикивал это ее трупу. Я думаю, мертвые все слышат, просто им все равно. Против того, кому все равно, ничего не сделаешь. Мне кажется, необязательно умирать. Если не знать, что такое боль, все теряет смысл. Мне нравится втирать соль в ранки на коже — боль уходит в соль, когда ты это перетерпишь, становится очень хорошо.
— Не знаю, самоубийство ли это, я раньше его не видел, похоже, он не из нашего дома…
Людей становилось все больше.
Фан Юн оказался окружен взрослыми.
Еще несколько человек подошли к мертвецу под деревом и накрыли верхнюю часть тела старым плащом. Увидев, что тетя с балкона смотрит на него, Фан Юн заговорил с большим возбуждением. Взрослые еще не завтракали и не чистили зубы, от них исходил утренний запах.
Меня никто ни о чем не спрашивал, я ничего и не говорил. Я так и не подошел посмотреть на тело.
Где-то на краю толпы опять закричал петух, Фан Юн вдруг прервал расспросы взрослых и заговорил с еще большим возбуждением:
— Это мой петух, он сегодня впервые закукарекал.
Никто не посмотрел на птицу. Отойдя от него, взрослые начали обсуждать что-то между собой.
В результате обсуждения кто-то пошел за Хун Цзюн, девочкой, которая училась на год младше меня и единственная из тех, кого я знал, умела играть на скрипке. Она была очень красивой, мы давно хотели подойти и демонстративно плюнуть на землю перед ней, но, приблизившись, не могли этого сделать. Впоследствии подумали, что это из-за ее вечной улыбки, мы не смогли бы плюнуть в эту улыбку, вот если бы она смеялась, тогда да. Хун Цзюн слезла с багажника велосипеда и оказалась прямо под взглядами толпы. Мне показалось, она не сможет приблизиться к телу. Кто-то подтолкнул ее, и она, белая как полотно, подошла ближе. Край плаща приподняли, чтобы она посмотрела на мертвеца… Все вокруг тоже смотрели.
Заглянув под плащ, она кивнула взрослым. Она не плакала, просто хотела отойти в сторону, но все тоже отошли, так что она опять оказалась в толпе. Девочка не знала, куда деться от взглядов.
Мне хотелось взять ее за руку и вывести оттуда, спрятать от этих глаз, быть рядом, пока она плачет, и вытирать ей слезы, убежать вдвоем далеко-далеко, навстречу ветру. Но я ничего не сделал. Я возненавидел этого лежащего на земле холодного человека — он принес слишком много горя. Будто образовался запутанный клубок, который никто не смог бы расплести. Я хотел разорвать его, беспорядочно рвать, не обращая внимания на боль в руках.
Смотреть больше было не на что, я положил цыплят в карман и пошел на задний двор.
Там Фан Юн сказал мне, что он не знал, что это был отец Хун Цзюн, и что, только увидев ее, понял, как страшна смерть. Он понял это по ее лицу. Фан Юн все спрашивал меня, почему она не плакала, почему.
Он спросил, почему ее отец, чтобы совершить самоубийство, пришел из восточного района в наш западный.
Я ответил, что не знаю.
Он предположил, что это потому, что он не хотел, чтобы его дочь видела мертвеца.
Я сказал, может быть.
Он ответил, что в конце концов она все равно увидела. Все равно увидела…
Дуань У
Когда я думаю о той зиме, то сразу вспоминаю запах моего тела под хлопковой курткой, который чувствовал через воротник. Запах необычайно знакомый, без начала и конца, он был дальше всего, что я знал, и всего, что мне еще предстояло узнать. Он напоминал мне о боли.
Мы потели, предаваясь варварским, грубым развлечениям. Мальчики повыше играли в лошадей и возили на спине менее крупных одноклассников, сражаясь с такими же парочками. Северная зима, ветер, пыль и пот, смешиваясь, делали нас сильнее. Во время мытья появлялось ощущение, что я становлюсь легче, настолько легким, что, казалось, бледнею от бессилия. Чистый ребенок далеко не так силен, как грязный.
По школьному радио вещали о профилактике менингита, и мы все притихли, услышав новый термин: «…утром и вечером полоскать горло соленой водой, избегать общественных мест… сульфа пиридазин…»; Фан Юн сказал: «Менингит — это как энцефалит, Дуань У из-за этого стал дурачком…»
Я за свою жизнь не встречал никого глупее Дуань У. Каждый день после школы, проходя мимо продуктового магазина, я и хотел, и боялся увидеть его. Он был нечеловечески силен; сопли постоянно текли по губам в рот. Мне всегда казалось, что Дуань У живет в другом мире, я своими глазами видел, как он берет с прилавка сырое мясо и, стоя у разделочного стола, заваленного ножами и костями животных, ест его. Я боялся, что кто-то захочет поиграть с этими ножами, пролить кровь, закричать… Но раз за разом ничего не происходило.
Дуань У так и ел красное и белое мясо по очереди и не позволял тумакам отвлечь себя от трапезы. Мы внимательно наблюдали за ним: я как-то выдумал и рассказал ребятам, что у него есть хвост, это добавило волнения в наши встречи с ним. Нам казалось, что он на самом деле волк.
Я не следовал рекомендациям школьного радио каждый день утром и вечером полоскать рот соленой водой. Просто не мог решить, хочу ли стать как Дуань У. Кроме поедания сырого мяса, он еще при всех справлял нужду… В его жизни определенно была неизвестная мне свобода. Его эксцентричность привлекала всеобщее внимание, люди таращились, забывая закрыть рот. В дальнейшем я так и не встретил ни одного такого же отважного дурачка.