Но ладонь Фрэнки теплая, ее большой палец рассеянно двигается, как будто она даже не осознает, что делает. Это пробуждает что-то в моей груди, что, как мне казалось, оцепенело. Впервые за долгое время я не чувствую, что готовлюсь к удару.
— За последние полгода я много чего себе говорил. — Я смотрю на нее. — Например, что мне не нужны люди. Что я смогу снова писать, если просто уеду оттуда. Но правда в том, что с тех пор, как я приехал сюда, я не написала ни строчки, и мне было одиноко.
Я больше не скучаю по Люси. Уже много лет. Но боль, которую она мне причинила, въелась в меня, как дым, и ее невозможно вытравить, как бы далеко я не уезжал. Фрэнки не давит на меня, не пристает с расспросами, и это молчание кажется мне милосердием.
— Спасибо, — тихо говорю я, слегка сжимая ее пальцы.
— За что? — спрашивает она с теплотой в голосе.
— За то, что не относишься ко мне как к сломленному. — Я встречаюсь с ней взглядом. — Большинство людей так и делают.
Ее губы едва заметно изгибаются.
— Ты не сломлен, Сэм. Ты прошел через ад, но ты все еще здесь.
Правда в ее словах звучит тихо, отдаваясь эхом в тех местах, которые, как я думал, давно мертвы, но она подобна лучу света, пробуждающему что-то внутри меня. Словно дверь, открывающаяся в темной комнате. И причина этому — Фрэнки.
Фрэнки
Может быть, в этом году ты попробуешь что-то новое
Впервые с тех пор, как я познакомилась с Сэмом, я не чувствую себя рядом с ним в опасности. В его честности есть что-то такое, что я не могу воспринимать как должное. Быть открытыми с людьми непросто, особенно если вы почти не знакомы с городом, но сегодня мне каким-то образом удалось заглянуть под его угрюмый фасад и увидеть человека, который там прячется.
— Так ты всегда проводишь Рождество в одиночестве?
— А ты всегда задаешь так много вопросов?
Я понимаю, что его раздражение поверхностно и вовсе не направлено на то, чтобы обидеть меня, и это снова заставляет меня краснеть. Похоже, Сэм тоже узнает обо мне что-то новое.
— Да.
Уголок его рта снова дергается — едва заметно, но ощутимо. Он смотрит в окно, где снег кружится за стеклом.
— Не всегда, — признается Сэм. — Раньше я устраивал званные ужины с друзьями, но через какое-то время это стало казаться… натянутым. Люди идут дальше. Жизнь тоже движется дальше.
Один вопрос не дает мне покоя.
— Но счастлив ли ты?
Он колеблется, сжимая и разжимая руку на подлокотнике дивана. Это движение привлекает мое внимание, и, прежде чем я успеваю себя остановить, я представляю, как эти руки, такие умелые руки, обнимают мое лицо, мои бедра, требуя того, что я и так бы ему отдала без лишних вопросов. Эта мысль исчезает так же быстро, как и появилась, но оставляет после себя жар, который я не уверена, что хочу игнорировать.
— «Счастлив» — это слишком сильно сказано. Но, по крайней мере, я говорю честно, — тихо произносит он, а я снова обращаю внимание на его голос. — И, возможно, здесь я мог бы быть счастлив.
Чего Сэм не говорит, так это того, что ему проще быть одному, и я отчасти могу его понять. Если ты один, то тебе ни о ком не нужно беспокоиться, но я не могу отрицать ту радость, которую испытываю, зная, что скоро увижу свою семью, обниму людей, которые любят меня безоговорочно. А у него ничего этого нет. И от его слов у меня сжимается сердце.
— Что ж, — говорю я, вставая и отряхивая клетчатые пижамные штаны, — может, в этом году ты попробуешь что-то новое. Старые воспоминания стереть нельзя, но можно наслоить на них новые, пока плохие воспоминания перестанут быть единственным, что ты чувствуешь на Рождество. Начни с малого. Даже сегодня вечером. Всего одно новое воспоминание.
— С тобой? — быстро отвечает Сэм, вставая рядом со мной.
— Не обязательно, — говорю я, уперев руки в бока и глядя на него снизу вверх. — Но… из-за снежной бури мы все равно застряли здесь. Можем хотя бы извлечь из этого пользу.
Он качает головой, но в его глазах мелькает любопытство.
— Что именно ты предлагаешь?
Я ухмыляюсь, но на самом деле не знаю, что сказать. Я лишь знаю, что хочу подарить ему воспоминание об этом годе, чтобы ему было за что держаться.
— Хочешь сделать что-то безумное?
Сэм качает головой, с интересом глядя на меня, и это все, что мне нужно видеть.
— Я не совсем понимаю, во что ввязываюсь, — произносит он.
— Доверься мне, — говорю я, надеясь, что Сэм поймет о чем я думаю, и сможет полностью мне довериться. Я беру пальто и ботинки, он идет за мной. Его лицо бледнеет, когда он смотрит на меня.
— Подожди, куда ты идешь?
— К себе домой, — отвечаю я, накидывая пальто и поворачиваясь к нему лицом. — И ты пойдешь со мной, — говорю я, шлепая его по носу.
— На улице чертовски холодно, Фрэнки.
Я с ворчанием натягиваю ботинки.
— Я в курсе, что на улице чертовски холодно. — Я подражаю его милому акценту, надо сказать, не очень удачно.
— И все равно хочешь, чтобы мы пошли к тебе домой?
Я снова выпрямляюсь и с удовлетворенным вздохом готовлюсь выйти на улицу.
— Тебе нравится повторять то, что я говорю? Ну что ж, — улыбаюсь я, — ты пойдешь со мной?
Сэм что-то бормочет себе под нос, но все равно хватает пальто и, засунув руки в рукава, бормочет: — Тебе повезло, что ты мне нравишься, Фрэнки.
Я улыбаюсь ему во весь рот.
— Я тебе нравлюсь, да? Я знала, что это не займет у тебя много времени. — Подмигнув ему, я открываю дверь навстречу буре.
Ледяной ветер хлещет меня по щекам, и от этого кажется, что кожу покалывают крошечные иголки, но Сэм поддерживает меня под локоть, прежде чем я поскальзываюсь на ступеньках крыльца. Несмотря на все свои жалобы, он идет рядом, и его прикосновения удерживают меня в вертикальном положении. Бушует буря, хлопья снега прилипают к моим ресницам, но я могу думать только о тепле, исходящем от его крепкого тела рядом со мной.
Улица пуста, она покрыта нетронутым снегом. Я представляю, как все сидят по домам и ждут рождественского утра. В это время я должна была быть в Бостоне. У меня щемит сердце от того, что планы изменились, но я пока не обращаю на это внимания. Мы сходим с тротуара, и нас тут же обдает порывом ветра.
Сэм крепче сжимает мою руку, чтобы поддержать меня. Его хватка крепкая, но теплая, что ощущается даже сквозь несколько слоев ткани.
— Ты же понимаешь, что из-за тебя мы можем погибнуть? — кричит он, перекрикивая шум бури.
— Неужели все британцы такие драматичные?
— На самом деле, когда дело доходит до погоды, это одна из наших любимых тем для обсуждения.
Наконец мы добираемся до моего дома, оба запыхавшиеся и покрытые снегом. Я вожусь с ключами, пальцы окоченели от холода и не слушаются.
— Ну же, давай, — бормочу я, вставляя ключ в замок. Но дверь не поддается.
— Замок заело? — спрашивает Сэм, прислоняясь к косяку и потирая руки, чтобы согреться.
— Такое иногда бывает, — вздыхаю я, упираясь плечом в дверь. — Поможешь мне?
Он подходит ко мне и упирается одной рукой в дверь, а другой обнимает меня за талию, чтобы поддержать.
— На счет «три»?
Я киваю, слегка дрожа, и не могу понять, от чего это — от холода или от того, что Сэм так близко.
— Раз… два… три!
Мы толкаем дверь, она внезапно поддается, и мы вваливаемся внутрь. Я вскрикиваю, когда мы падаем на пол. Снег падает вместе с нами, и я понимаю, что приземлилась прямо на Сэма. Секунду мы не двигаемся, слишком ошеломленные, чтобы что-то делать, кроме как смотреть друг на друга.
А затем начинаем смеяться. От смеха у меня через несколько секунд начинают болеть ребра, а щеки пылают. И, боже мой, улыбка Сэма — это нечто совершенно особенное. Забудьте о вспыльчивом и ворчливом соседе, я больше предпочитаю веселого и смеющегося.