Прежде чем я успеваю съязвить, Сэм хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его дыхание щекочет мою кожу, когда он прижимается лицом к моей шее.
— Неужели это так плохо? — шепчет он.
Я пытаюсь уклониться.
— Я просто не знаю, получится ли из меня хорошая муза.
Он тихо смеется, и его смех отдается у меня в груди.
— Ты уже ею стала.
Меня окутывает тепло, словно я погрузилась в самую горячую ванну с пеной, и мне хочется притянуть его к себе и поцеловать до потери сознания, но сначала мне нужно кое-что сделать.
Когда мы доходим до гостиной, я приказываю ему: — Садись. — И подталкиваю его коленями к дивану. Сэм опускается на подушки, повязка на глазах все еще на месте, а уголок его рта приподнят, как будто он наслаждается происходящим больше, чем следовало бы.
— Мне нравится, когда ты командуешь.
— Командовать будем позже, — шепчу я и вижу, как по его шее бегут мурашки.
— Что теперь? — спрашивает он.
— А теперь подожди, — говорю я ему с бешено колотящимся сердцем, уже пятясь к двери. Потому что, если я хочу все сделать правильно, он должен понять, почему я уезжала.
Сэм
Я устроила Рождество… для тебя
Диван скрипит, когда я ерзаю на нем, все еще с завязанными глазами, в ожидании. Галстук давит на виски, мягко, но неотступно, заслоняя мир. Сначала все тихо — так тихо, что я начинаю думать, не забыла ли она обо мне, не оставила ли меня сидеть здесь, как идиота, пока сама посмеивается в тени.
Наступает тишина, в которой секунды кажутся минутами, и я уже почти срываю повязку с глаз, как вдруг что-то заставляет меня остановиться.
Сначала тихо, потом громче: голос Фрэнки разносится в неподвижном ночном воздухе и проникает сквозь приоткрытые окна. Бормотание. Ворчание. Милые возмущения: — Черт возьми, почему это не… — а дальше следует набор слов, за которые, я уверен, она попала бы в черный список Санты.
Я улыбаюсь, прежде чем успеваю себя остановить. Один только звук рисует картину: она ходит взад-вперед, дергая что-то неподатливое, решительно морщит нос, волосы рассыпаются по лицу. Даже не видя ее, я представляю все это.
Улыбка остается на моем лице еще долго после того, как стихают проклятия.
Затем я снова ощущаю ее присутствие, такое же явное, как солнечный свет. Теплые пальцы касаются моих плеч, Фрэнки тихо вздыхает и помогает мне встать.
— Итак, прежде чем я отведу тебя кое-куда…
— Кое-куда, где можно творить невыразимые вещи с твоим телом?
— Сэм!
— Извини, продолжай.
Она вздыхает, но этот вздох звучит легко.
— Прежде чем я тебя отведу туда, ты должен знать, что это не из чувства долга. Или жалости. Или из-за того, что мне жаль, что ты местный Гринч.
Я поворачиваю голову на звук ее голоса, и на моих губах появляется улыбка.
— Ты уверена? Потому что я очень усердно работал над своей репутацией.
— Я знаю, и это достойно уважения — быть таким ворчливым, но за последние несколько дней я увидела больше. Думаю, что у тебя большое сердце, Сэм. — Ее честность быстро пробивает мою броню, и у меня встает комок в горле. Фрэнки нежно целует меня в уголок рта, и я чувствую что-то глубоко внутри. — Я делаю это, потому что хочу. Потому что ты мне небезразличен. И если я чему-то и научилась за последние несколько дней, так это тому, что иногда не нужно ждать идеального момента. Нужно просто… сделать все идеально.
Эти слова давят на меня сильнее, чем повязка на глазах. У меня перехватывает дыхание, и в кои-то веки я не отшучиваюсь.
— Хорошо, — тихо говорю я. — Показывай дорогу, Фрэнки.
Она поддерживает меня, пока надевает на меня пальто, с нежностью просовывая мои руки в рукава, от чего у меня перехватывает дыхание. Ее пальцы касаются моих, пока она застегивает пуговицы, одну за другой, словно запирая меня внутри. Я справляюсь с последней пуговицей, не видя, но уверенно, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя полезным.
— Ты готов — спрашивает она. В ее голосе слышны волнение и надежда, а также что-то подозрительно похожее на предвкушение.
— Да, — отвечаю я, и это правда.
Фрэнки находит мою руку, ее пальцы переплетаются с моими, как будто это самое естественное действие на свете, и она осторожно выводит меня на улицу. Холодный воздух тут же обжигает мои щеки. Под нашими ногами хрустит снег, а воздух наполнен отдаленным звуком тающих сосулек, капающих с крыш.
Мы не успеваем отойти далеко, как Фрэнки останавливается, достаточно близко, чтобы я почувствовал, как ее дыхание касается моего подбородка. Я ощущаю каждый сантиметр ее тела — как ее рука слегка сжимает мою, как она задерживается в этом моменте, словно намеренно нагнетая напряжение.
Затем повязка спадает с моих глаз, в них проникает свет, и я усиленно моргаю, чтобы привыкнуть к нему. Мои зрачки с трудом сужаются.
Сначала я вижу только цвета и яркие огни, от которых приходится щуриться, чтобы сфокусировать взгляд. Но когда пелена перед глазами рассеивается, у меня сжимается сердце.
В поле зрения появляется ее дом — обычный дом, который еще несколько дней назад раздражал меня до чертиков. Боже, почему мне кажется, что прошла целая вечность? И все же он сияет, только теперь по-другому. Освещенный во всей своей дикой, неприкрытой красе, каждый сантиметр которого переливается огоньками и гирляндами. Крыльцо обрамлено остролистом и лентами, с карнизов свисают светящиеся сосульки, а на лужайке стоит этот чертов олень, самодовольный, как всегда, в момент прыжка.
Я поворачиваюсь к ней, все еще не придя в себя.
— Мы идем к тебе домой?
— Да. — Фрэнки улыбается, ее щеки розовеют от холода и света. — Ко мне домой.
Не успеваю я собраться с мыслями, как она хватает меня за руку и тащит за собой.
— Пойдем.
Дверь распахивается, и меня обволакивает тепло, растапливая то, что сковал холод, и принося с собой аромат корицы, хвои и чего-то более сладкого, что я мгновенно узнаю… это она.
Гостиная превратилась в настоящий грот. Повсюду развешаны гирлянды, отбрасывающие мягкий золотистый свет. В углу сверкает заснеженное дерево, ветви которого усыпаны розовыми и белыми шарами, отражающими свет.
Стол уже накрыт, как будто нас ждет званный ужин: бокалы сверкают, столовые приборы переливаются на свету.
Затем на журнальном столике я замечаю розовые и зеленые носки. Они лежат рядом, и на одном из них… мое имя. Я останавливаюсь, потому что мне слишком тяжело идти дальше.
— Ты… — Мой голос срывается, но я все равно чувствую, что хочу сказать.
Фрэнки заправляет прядь волос за ухо.
— Я устроила Рождество, — просто говорит она. — Для тебя.
Это нелепо, но я чувствую, как каждый год, который я провел в одиночестве, каждый праздник с полупустыми украшениями, каждая тускло освещенная комната и пустой стул переписывают свою историю в волшебстве этого дня.
Фрэнки — это что-то настолько неожиданное… не только на Рождество, но и на долгое время вперед.
Фрэнки
Четыре года спустя
К тому времени, как я заканчиваю работу в канун Рождества, я проживаю целую жизнь за двенадцать часов. Трое родов подряд, одна ложная тревога, из-за которой я ела крекеры с нервным будущим отцом в приемном покое, и около литра больничного кофе, бурлящего в моих венах. Я люблю свою работу. Да, люблю. Но иногда единственное, что помогает мне пережить долгие смены, — это осознание того, что Сэм и наш нелепый рождественский дом ждут меня по ту сторону.
За исключением того, что в последнее время он ведет себя странно. Рассеянный, скрытный. Вчера он спросил, могу ли я завтра задержаться на работе, не объяснив почему. Сегодня поцеловал меня на прощание так, будто думал о чем-то другом в этом момент. И я ничего не могу с этим поделать; в моей голове крутится мысль, что, возможно, после четырех лет, проведенных со мной и моим хаосом, ему наконец-то все это надоело.