Уилли замер, почувствовав неловкость. Ему не нравилось, как она на него смотрела, именно так, как можно было бы смотреть, когда парамедики застегивают труп в мешок для тела. И ему не понравилось, как она внезапно отступила, словно не хотела быть увиденной. Он боролся с собой мгновение, затем положил сумку на пассажирское сиденье и пересек дорогу к каретному сараю. Доски пола были старыми и шаткими, пряди древнего сена застряли в щелях между ними. Стойла уходили в темноту. На долю безумного мгновения ему показалось, что он уловил запах этого места: пыль, старое сено и память о лошадях. Его обоняние то появлялось, то пропадало, совсем слабо, уже неделю. Задняя часть каретного сарая была широко открыта солнечному дню. Он подумал, что девушка ушла, выскользнула с заднего хода, но все же шагнул внутрь и поздоровался. Его голос отозвался эхом и вспугнул голубей на стропилах.
Сбоку была маленькая открытая комнатка. Уилли был уверен, что когда-то там висели уздечки, а полки были завалены конскими попонами. Теперь это был маленький кабинет со столом и деревянными лотками, полными счетов. На балках были прикреплены несколько фотографий в черных пластиковых рамках. Уилли наклонился, чтобы рассмотреть. На одной фотографии Брайан Гудкайнд с седеющей бородой, моложе по крайней мере на три десятилетия, держал одну дочь на руках, другую — на плечах. За ним была Белая Лошадь Уилтшира, огромная, сверкающая меловая кобыла на склоне пологого зеленого английского холма. На другой фотографии Брайан Гудкайнд, его жена и дочери танцевали в соломенной хижине под тысячью ярких флагов — Уилли подумал, что это могло быть фото ритуала Санто Дайме в Бразилии. Глаза Гудкайнда были закачены так, что видны были только блестящие белки, тревожное изображение. И все же: Уилли не мог не чувствовать определенную симпатию к этому глупому старому англичанину. У него всегда была слабость к искателям, к людям, которые могли весело и всем сердцем находить смысл в нелепом.
Последняя фотография за столом привлекла его внимание. Он взглянул один раз, потом еще. Это было цветное изображение зеленого луга позади кирпично-красного фермерского дома в Новой Англии. Уилли узнал холмы на заднем плане, с первого взгляда понял, что смотрит на Хобомек. Гудкайнд и его дочери были в зеленых церемониальных одеяниях и стояли среди, возможно, дюжины членов Завета, узнаваемых по чепцам и соломенным шляпам. Кто-то нарядился в большой косматый маске из коры и ветвей, увенчанной короной из красных ягод. Другой мужчина, в одеянии из листьев, расстегнутом, чтобы обнажить впалую грудь и набедренную повязку, держал Библию в обеих руках, подняв к небу. Дети в белых платьях были больше похожи на размытые полосы, бегущие с шестами, увешанными лентами. Размытости плавили их лица, придавая малышам вид уродства и безумия. Сбоку стоял раскладной стол с мисками картофельного салата и лаймового желе. Уилли почти пропустил коляску с первого взгляда. Она стояла в стороне от полуголого проповедника в христовой набедренной повязке. Корзина коляски была завалена фруктами — в основном яблоками и грушами, хотя Уилли также разглядел ананас. Грубый крест, сделанный из связок веток, лежал в корзине вместе с подношением.
Разглядывая сцену, Уилли почувствовал, как по его лицу расплывается улыбка; он ощутил дрожь эмоции, близкой к благодарности и граничащей с изумлением. Все это было предначертано, подумал он — все, что он испытал в лесу, с коляской. Тихое лепетание ребенка, мелькнувшая ручка. Он почти кружился от возможностей, от ощущения, что стоит в шаге от нового понимания реальности.
Его не удивило, что Гудкайнд умудрился поучаствовать в одном из обрядов урожая Завета, или что бы это ни было. Старый английский искатель не мог удержаться. Уилли теперь гадал, не знал ли Брайан Гудкайнда о его потере и не подтолкнул ли он исподтишка коляску в одинокую жизнь Уильяма Хэлпенни, чтобы посмотреть, что из этого выйдет хорошего. Мысли мелькали в его голове: что-то о воронках, что-то об этой длинной линии древних тисов, что-то о том, как все деревья приносят плод. Возможно, дочь Гудкайнда хотела, чтобы он оставил коляску, потому что считала кощунством использовать что-то, что играло роль в местном ритуале, но Уилли не беспокоился о том, чтобы оскорбить Бога. По его разумению, Бог был ему должен. Он вышел из каретного сарая с легким сердцем, жаждая снова катить коляску или хотя бы просто взглянуть на нее еще раз.
Ему не пришлось долго ждать этого. Когда он подъехал по дороге к дому, во дворе стояла городская машина, шестиколесный пикап с деревянной платформой. Там была Марианна с парнем со свалки из Уискассета, загружающие хлам. Коляска уже лежала в кузове.
Когда Уилли резко остановил машину в облаке пыли, мусорщик и Марианна как раз складывали проржавевшие банки из-под краски на платформу. У них было загружено уже около половины сарая.
— Что вы делаете? — спросил он, голос его был сдавленным от напряжения. Сердце бешено колотилось.
Марианна уловила его тон и удивленно посмотрела на него. — Избавляемся от хлама.
— Он не может это забрать, — сказал Уилли, залезая в кузов, чтобы ухватиться за одно из огромных колес коляски.
Марианна сморщила верхнюю губу. — Не может? Боже, детка, она ужасная.
Уилли вытащил ее из кузова и поставил во дворе. Тент был вдавлен, несколько ребер сломались внутри ткани. Вид этого закружил его от ярости. Если она сломана, она может не работать больше. Он может ходить по тропе часами, не услышав ни одного гуления, не почувствовав ни одного покачивания ребенка.
— Она не наша. И с ней все в порядке, — сказал он, с усилием контролируя голос.
— С ней не все в порядке. Она отвратительная. Думаю, в ней жило животное. Я знаю, в ней умерло животное. Помнишь енота? Ну, я знаю, куда делась голова. Я думала, меня сейчас вырвет и... что значит, не наша?
— Я одолжил ее в деревенском магазине, чтобы привозить продукты. На своих прогулках.
— Ооооох блииин, — сказала Марианна. Мусорщик стоял в стороне, неуютно ухмыляясь, невольный зритель того, что превращалось в хорошую старую ссору. — Ты клал в нее еду? Еду, которую мы ели? Детка. Как насчет того, чтобы пользоваться машиной отныне? Или рюкзаком? Или чем-нибудь, что не пахнет как сбитое на дороге животное? Ее лицо изменилось тогда, понимание проступило в ее выражении. — Ты же не чувствуешь запахов. Дорогой, эта штука воняет.
Что касалось Уилли, то то, как она пахла, было неважно, и если у кого и была веская причина расстраиваться, так это у него. Она буквально пыталась выплеснуть ребенка вместе с водой, мысль, которая чуть не вызвала ужасный смех. Он наконец нашел что-то, что возвращало его к тому, кем он был до выкидыша. На тропе, с коляской, он вспоминал свое старое, полное надежд «я». Мысль о том, что она готова была выбросить коляску — и все то удовлетворение вместе с ней — заставляла его чесаться от неприязни. Ему пришло в голову, что она не может знать, что она для него значит. Другая часть его считала, что это не оправдание. Она не спросила его, как он относится к избавлению от вещей в сарае, потому что его мнение не имело значения. Она принимала решения, а он их поддерживал — такова была его роль. Она чувствовала чувства, а он их принимал — такова была основа их отношений.
Он прогулку за прогулкой оттачивал лезвие своей обиды. Теперь это лезвие было очень острым.
— Это антиквариат, и он нам не принадлежит. Если у тебя с ним такие проблемы, я верну ее. После того как починю, — сказал он и указал на сломанные ребра тента. — Я не собираюсь возвращать ее Брайану Гудкайнду всю разбитую в хлам.
— Она не вся разбита в... Уилли. Уилли. Я не знала, что ты одолжил ее в магазине. Извини, что чуть не выбросила. Просто — отнеси ее обратно. Я не хочу, чтобы наши продукты были в этом. Я не хочу, чтобы ты к ней прикасался. Ты можешь получить столбняк. Или, может, бешенство. Я даже не понимаю, почему ты на меня кричишь.
Теперь она отчитывала его, как ребенка. Он отошел в сторону, пока Марианна разговаривала с мусорщиком о последних вещах в сарае. Один раз она бросила на него вопросительный, обеспокоенный взгляд. Ее выражение так его раздражало, что ему пришлось отвернуться. Она не могла сделать им ребенка, поэтому должна была опекать его, мысль, которая заставляла его хотеть быть где угодно, только не рядом с ней.