Уилли обнаружил, что борется за воздух, не может, кажется, втянуть кислород в легкие. Он дернулся, сразу, вспышкой панического мужества, отшвырнув тент в сторону. Енот поднял к нему морду и зашипел, показывая кончик грубого розового языка. Его яркие глаза сверкнули, зараженным металлическим красным в водянистом солнечном свете. Он прыгнул не от него, а к нему, опрокидывая коляску, когда вылезал из нее. Уилли подавился криком и отшатнулся в дверной косяк, ударившись головой. Ужасные маленькие лапки енота царапали-скребли пол, когда он метнулся в дальний угол сарая, исчезнув между полураскрытым зонтом и старомодной тяпкой.
— Маленький сукин сын, — крикнул он ему вслед. — Иди на хуй и сдохни.
Его зрение темнело и прояснялось пульсирующе, в такт стучащему сердцу. Он поставил коляску, движения его были резкими, переполненными адреналином. Он вытащил ее и захлопнул дверь сарая. Она ударилась о косяк и снова отскочила. К черту. Он плюнул, раз, другой, словно у него во рту был неприятный привкус. Потом он засмеялся, потому что у него дрожали руки. Бесстрашный городской житель, который после полуночи бродил по бруклинским лавкам и баранам с уверенностью человека, который выпил и подрался... превратился в трясущуюся развалину после ограбления тридцатифунтовым грызуном.
Когда он спустился в лес, у него была легкая головная боль. Он не знал, что страх тоже может давать похмелье. День был ясным, почти безоблачным — небо было пугающе синим — что делало тропу под деревьями еще темнее, зеленым колодцем, спускающимся в пучины мрака. Он был рад этому, хотел темноты. Его обоняние не вернулось, и он не удивился. Вселенная взялась за дело отнимать у него вещи: ребенка, его простое супружеское счастье, чувственное удовольствие от запаха сосен.
Какое-то насекомое безжалостно жужжало. Звук был везде или, может, нигде. У него возникла тревожная мысль, что он только у него в голове. Этот идиотский жужжащий звук был звуком его собственной обиды. Он чувствовал себя опасным, словно отправился в лес с заряженным оружием и дурными намерениями. Когда енот пошевелился внутри коляски, Уилли почувствовал под толчком паники что-то еще, возбуждающий трепет... волнения. Какая-то часть его подумала — он тряхнул головой, не мог даже позволить себе признать, что он подумал, только что это было что-то детское и грустное, и он ненавидел себя за эту мысль.
Он вышел из леса и встал у края Лоуэлл-роуд, пока мимо проходил лесовоз, волоча за собой вихрь коры и восемь или девять машин. Пока он ждал возможности перейти к деревенскому магазину, он случайно увидел забавную вещь. Гудкайнд стоял у полуоткрытой двери каретного сарая, в тесной беседе с парой пожилых Сажателей Греха. Возможно, это была та самая пара, которую Уилли видел в день, когда Салли Тимперли показывала им ферму. На старухе была шляпа-чепец с конусом длиной почти в фут. Грубый коричневый сюртук ее мужа последний раз был в моде до таких гнусных изобретений, как радио и телефон. Конечно, Гудкайнд был в прекрасных отношениях со стариками из Завета. Он покупал у них всевозможные местные продукты — не только брикеты масла, но и папоротник-страусник, редис, помидоры и позднелетнюю кукурузу. Уилли предположил, что сейчас они говорили о торговле, хотя по тому, как они стояли, склонив головы и придвинувшись близко, они могли так же просто делиться молитвой.
Он оставил коляску на широком крыльце деревенского магазина, вошел и собрал продукты: банки тоника из бузины, бутылку Bombay Sapphire, сливки, букатини, брикет местного святого масла. К тому времени, как он добрался до кассы, Гудкайнд уже вернулся на свое обычное место на табурете за прилавком. Одна из его девушек начала пробивать покупки Уилли.
— Лучше держите коляску, — сказал Гудкайнд. — Она вам понадобится, если вы собираетесь тащить все это обратно по дорожке для верховой езды.
— Забавно, как деревья растут вдоль тропы. Это меньше похоже на тропу, больше на тоннель.
— Не тоннель. Воронка! — сказал Гудкайнд и поводил бровями.
— Что вы имеете в виду?
— Эта тропа на линии лея, — сказал ему Гудкайнд. — Вы, должно быть, чувствовали это. Завет чувствовал и действовал соответственно. Посадили свои деревья вдоль нее. Посадили их и питали их кровью. Они резали себя, понимаете? В старые времена нелегко было присоединиться к Завету. Требовались годы. Один из последних шагов, прежде чем человека могли принять, он должен был вырезать крест на ладони и истечь кровью для дерева. Излить свой грех в почву. Завет сажал рощи здесь вокруг. Если вы встанете в них с компасом, стрелка будет крутиться во все стороны, так и не найдя север — круги деревьев, содержащие маленькие водовороты энергии. А еще есть дорожка для верховой езды, которая не что иное, как воронка длиной в милю.
— Воронка для чего?
— Не знаю, — сказал Гудкайнд и пожал плечами со смехом. — Только те, кто прошел последние таинства, могут знать все их секреты, что исключает таких парней, как вы и я. Но воронка — это просто инструмент. В нее можно вылить что угодно. Топливо. Зерно.
— Обиду, — пробормотал Уилли.
— Что?
— Ничего. Кстати, о зерне — мне следовало взять буханку хлеба на закваске.