Да! цепи могут быть прекрасны,
Но если лаврами обвиты… (СС, 1, 429)
А если никаких лавров нет, если «значки римских легионов» оказались «во храмах у парфян» (оба стихотворения написаны после Цусимского поражения, а возможно, и после Портсмутского мира), то Брюсов сделал выбор, заявив себя противником русского самодержавия — по крайней мере, в его существующем виде. «Трусливое, лицемерное, все и всюду уступающее правительство! Император, заключающий постыдный мир! — писал он 24 сентября 1905 г. Перцову. — <…> Бывают побитые собаки: зрелище невеселое. Но побитый всероссийский император!» (61)
Вскоре после смерти Брюсова молодой «напостовский» критик Г. Лелевич написал о нем книгу — неровную, прямолинейную, местами догматическую, но содержащую немало интересных и верных суждений (в работе автору помогали Перцов и И. М. Брюсова). Лелевич, верно отметив «огромное мировое значение войны» для поэта и, более того, ее «почти мистическое значение» (от осторожного «почти» сегодня можно отказаться), прямо говорил о «пути Брюсова к революции через военные иллюзии» (62). Иными словами, он справедливо усмотрел в его «революционных» выступлениях негодование обманутого в своих надеждах империалиста.
…Призрак величавый,
Россия горестная, твой
Рыдает над погибшей славой
Своей затеи роковой!
И снова всe в веках, далеко,
Что было близким наконец, —
И скипетр Дальнего Востока,
И Рима Третьего венец!
Об отношении Брюсова к Первой русской революции написано немало. Это позволяет избежать повторений, но требует уточнений. В работах советского периода доминировало стремление революционизировать позицию Брюсова в 1905 г., представить его сознательным сторонником радикальной оппозиции, которому не хватило всего лишь «малости», чтобы примкнуть к социал-демократам. Однако внимательное чтение его стихов, статей и писем существенно меняет картину.
Отрицательное отношение Брюсова к самодержавию, проигравшему войну «желтолицым макакам», не вызывает сомнений. Не менее очевидно и то, что в революции он видел исключительно разрушительную силу, стихию, которой мог даже любоваться, но при этом не обольщался относительно ее характера и возможных последствий. Брюсовское любование революционным вихрем было «декадентски»-поэтическим, а не политическим, иными словами, имело эмоциональный, а не рациональный характер. Еще в 1901 г. он восклицал: «Лучшие мои мечты о днях, когда всe это будет сокрушено. „В руинах, звавшихся парламентской палатой“ и т. д. <…> Я не считаю себя вне борьбы. Разве мои стихи, дробящие размеры и заветы, не нанесли ни одного удара тому целому, которое и сильно своей цельностью? И если можно будет, о, как весело возьмусь я за молот, чтобы громить хоть свой собственный дом, буду жечь и свои книги. Да. Но не буду браться за молот лишь затем, чтобы разбили мне голову. Для этого я слишком многих презираю» (63).
В этих словах много «декадентской» позы, сквозь которую тем не менее проглядывает позиция. В протестах и петициях, милых сердцу и либералов, и радикалов со времен «великих реформ», Брюсов с присущим ему максимализмом усматривал полумеры, годные лишь для того, чтобы тешить самолюбие участников. Поэтому он с иронией относился к политическим «экстраваганцам» Бальмонта. Да и не верится, что Валерий Яковлевич на самом деле собирался «громить свой собственный дом». Одно дело мечтать о мистическом очистительном костре, в котором сгорит ветхая оболочка дряхлеющего мира:
В руинах, звавшихся парламентской палатой,
Как будет радостен детей свободных крик,
Как будет весело дробить останки статуй
И складывать костры из бесконечных книг (СС, 1, 266).
И совсем другое дело сталкиваться в повседневной жизни с «пораженчеством», приветствиями в адрес «микадо», стачками, террором — словом, со всем, что несла стране и обществу революционная волна.
Но как же быть со стихотворением «Грядущие гунны» (осень 1904; 30 июля — 10 августа 1905), заключительные строки которого: «Но вас, кто меня уничтожит, // Встречаю приветственным гимном» (СС, 1, 433), — столь часто цитировались по поводу и без повода. Оно показывает, что Брюсов видел в революции только разрушительное начало, о чем писал в статье «Торжество социализма»: «Прежде чем строить новую, еще небывалую общественную жизнь, — должно сокрушить все современные устои. <…> Если бы социалисты договорили до конца, если бы они смели иногда сознаваться сами себе, — они должны были бы поставить на своем знамени первым словом вопль: „Спалим!“» Разгорячившись, Брюсов иногда говорил, что он «за варваров, за гуннов» (как в письме к Перцову, написанном в начале войны с Японией), но это были только временные, минутные настроения. В стихотворении «Близким», обращенном к радикальной оппозиции и одному из ее литературных воплощений — группе «Факелы», он прямо заявлял:
Где вы — как Рок, не знающий пощады,
Я — ваш трубач, ваш знаменосец я,
Зову на приступ, с боя брать преграды,
К святой земле, к свободе бытия!
Но там, где вы кричите мне: «Не боле!»,
Но там, где вы поете песнь побед,
Я вижу новый бой во имя новой воли!
Ломать — я буду с вами, строить — нет!
Неслучайно на последнюю строчку — ради которой стихотворение и было написано — обратил внимание Ленин.
В разгулявшемся хаосе Брюсов не находил себе места. «Революцией интересуюсь лишь как зритель (хотя и попал под казачьи пули в Гнездниковском переулке). А живу своей жизнью, сгораю на вечном костре… — писал он давней подруге Анне Шестеркиной 1 ноября 1905 г. — Останусь собой, хотя бы, как Андрэ Шенье [15], мне суждено было взойти на гильотину. Буду поэтом и при терроре, и в те дни, когда будут разбивать музеи и жечь книги, — это будет неизбежно. Революция красива и как историческое явление величественна, но плохо жить в ней бедным поэтам. Они — не нужны» (64). Что же делать поэтам? Покорно ложиться на плаху или под молот? Ответ — в том же стихотворении.
А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы
В катакомбы, в пустыни, в пещеры (СС, 1, 433).
Короче говоря, «мудрецам и поэтам» с революцией не по пути. Отвечая год спустя на анкету о связи между революцией и литературой, Брюсов заявил: «Писатели разделяются на талантливых