В 1823 году он принят канцеляристом в нижний земский суд в городе Ровно – соответствующей записью от 8 ноября открывается его послужной список. Вторая, и последняя, запись от 16 июня 1824 года: «Переведён по способностям к делам [в канцелярию] волынского гражданского губернатора», в Новоград-Волынский. Был «командирован к делам», связанным с рекрутскими наборами.
Вот по этим-то делам, надо полагать, поехал в Житомир, в штаб 3-го корпуса. Там познакомился с чиновником Ивановым, «а чрез оного с некоторыми офицерами того же корпуса» – Борисовым, Бечасным и другими. (Это с его слов; мы не исключаем, что и ранее, в Новограде, мог быть знаком по католическому обществу с Люблинским, а через него с Петром Борисовым.) И так оказался в Славянском обществе. Что он там делал, кроме того, что мечтал вместе с прочими о Великом Преобразовании Вселенной, мы не знаем. Но именно у него при аресте будет изъят каллиграфически написанный текст «Правил соединённых славян», датированный 3 мая 1825 года, и обрывок текста присяги этого превыспреннего общества.
Фрагмент присяги, подшитый к делу Выгодовского:
«…Сей меч, настигая виновного, пускай покроет его ранами и бесславием и, собравши на главу того все тягости физических и нравственных зол, и напечатлеют на сем челе печать отвержения от целой природы».
Из «Правил», заключительный 17-й пункт (без «ё»):
«Желаешь иметь сие, соединись с твоими братьями, от которых невежество отцов твоих тебя отлучило, желаешь все сие иметь, будешь жертвовать десятою частью годовых твоих доходов и будешь обитать в сердцах друзей твоих. Дух рабства показывается натурально надменным, подобно как дух вольности бодрым, а дух истинной великости простым. Вот что вы наблюдать должны».
Чем бы ни вдохновлялся интеллигент-разночинец в Обществе соединённых славян, всё это утратило значение в сентябре 1825 года. Братство мечтателей превратилось в военный заговор, которому не нужны штатские философы. Но имя Выгодовского прозвучало в показаниях Андрея Борисова и Горбачевского.
После каторги, с лета 1828 года жил на поселении в Нарыме Томской губернии. От этого времени сохранилась небезынтересная канцелярская переписка. Ссыльный Выгодовский в связи с отсутствием средств к существованию просит вернуть ему отобранные при аресте 250 рублей, причём прошение написано на французском языке, однако оные средства годом ранее были возвращены отцу его Тимофею Дунцову. После некоторых проволочек Выгодовскому назначено пособие: 132 рубля 50 копеек ассигнациями в год.
О жизни его в Нарыме практически ничего не известно. Он вообще как бы пропал. О нём забыли надолго: на четверть века.
В 1854 году имя Выгодовского вновь замелькало на листах надзорных и судебных дел. Что именно случилось – не совсем ясно. Очевидно, сохранил Павел Фомич (или Тимофеевич) волю к борьбе за всеобщее счастье. Согласно рапорту генерал-губернатора Западной Сибири Гасфорда от 24 февраля 1855 года, указанный ссыльный «за ослушание и дерзость против местного начальства» и за «употребление им в официальной жалобе оскорбительных насчёт некоторых должностных лиц выражений» предан суду и заключен в тюрьму в Томске. В III Отделение отправились 3588 листов его рукописей, написанных всё тем же писарским каллиграфическим почерком и «наполненных самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратными толкованиями некоторых мест Св. Писания». Там листы сии сгинули.
Приговор Томского суда был утверждён в июне 1855 года, чуть более чем за год до амнистии декабристам. В отличие от прочих, Дунцов-Выгодовский отправился не на запад, а на восток: местом новой ссылки ему был определён Вилюйск. Там следы его, возможно, затерялись бы, если бы не одно неожиданное обстоятельство. В 1871 году туда же, в Вилюйск, был направлен политический ссыльный новой волны – литератор Николай Чернышевский. Дабы избежать пагубного контакта поколений, семидесятилетнего Выгодовского переселили из Вилюйска в Урик, где когда-то жила бурной жизнью большая колония декабристов, а теперь только память о них вспыхивала искрами в рассказах местных жителей.
Но в Урике старик не прижился. Последние годы жизни провёл в Иркутске, где добрый поляк, ксёндз Швермицкий, приютил его при костёле Девы Марии.
Там он и умер – последний декабрист в Сибири – по одним данным, 12 декабря 1881 года, по другим – в 1886 году.
Заключительное слово
О закономерностях и случайностях
Мы наконец положили обратно на полку последнее из намеченных к пересмотру дел. Взглянув на календарь, с интересом обнаружили, что там написано: 13 июля 2025-го. Год двухсотлетия восстания и дата казни декабристов, правда по новому стилю. Это получилось совершенно случайно. Совпадение.
Получили ли мы ответы на интересующие нас вопросы?
Не уверен.
С полной определённостью мы выяснили только то, что декабристы были люди беспокойные. Родным и близким приходилось с ними несладко.
Надо сказать, и нам было очень трудно писать о декабристах.
Тому есть три причины.
Причина первая – ужасная идеологизированность темы.
Начиная с первых газетных публикаций о «происшествии 14 декабря» и вплоть до нашего времени всё, или почти всё, связанное с декабристами, рассматривалось через призму той или иной идеологии. Идеологических схем было три: самодержавная, либеральная и советская. В самодержавной схеме декабристы – преступники, изменники или безумцы, проникнутые чуждым русскому народу иноземным духом, разрушители государства Российского. В схеме либеральной они – герои – провозвестники свободы, рыцари без страха и упрёка, борцы за права человека. В советской концепции классовой борьбы им отведено место почётное, но несколько обидное: они – революционеры дворянские, то есть неполноценные; они хотели хорошего и шли путём прогресса, за что их надобно хвалить, но в силу своей классовой природы ничего не могли сделать как следует; их роль – проторить путь следующим, более правильным поколениям революционеров.
Эти схемы, взаимодействуя на протяжении двух столетий, въелись в наше общее сознание и исказили зрение. Нужно приложить немало усилий, чтобы увидеть декабристов такими, какими они были на самом деле: живыми, а не медальными, не картинными, не карикатурными и не зализанными, как на гравюрах Питча.
Вторая причина трудностей заключается в источниках исторической информации. Их великое море, и обнаруживаются новые, и многие ещё таятся в архивах. Но все они врут… Нет, лучше выразимся корректно: очень многие источники информации о декабристском движении и о событиях, с ним связанных, заведомо искажают истину. Понятно, что лукавят материалы следственных дел: подследственные стремятся оправдать себя, следствие же нисколько не озабочено установлением истины, а только занято подбором достаточных обоснований для осуждения. Но и другие нарративные источники не менее, если не более затуманивают картину. Вот мемуары. К общему пороку мемуарного жанра (автор всегда видит прошлое не таким, каким оно было, а таким, каким хочет, чтобы оно было)