В «Полярной звезде» заметное место занимали стихи самого Рылеева. Он вообще сделался влиятельным поэтом. И весьма плодовитым: за три года успел написать и выпустить две книги стихов (это помимо разошедшегося в списках). Самым заметным стал сборник, состоящий из двух с лишним десятков длинных стихотворений или, вернее, небольших поэм на исторические темы под общим названием «Думы». Одновременно с «Думами» издаётся книгой длиннющая поэма, тоже историческая, «Войнаровский» (1825).
Честно признаться, нам стихи Рылеева не нравятся. Тут мы согласны с Пушкиным: в начале лета 1825 года он писал Вяземскому: «„Думы“ дрянь, и название сие происходит от немецкого dumm [17], а не от польского, как казалось бы с первого взгляда». А самому Рылееву примерно в то же время указывал без лицеприятия:
«Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые… Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест (Loci topici). Описание места действия, речь героя и – нравоучение».
В самом деле, стихи Рылеева проникнуты неестественным пафосом, наполнены ходульными образами, чадят напыщенной риторикой с обилием тягучих древле-славянизмов и, как совершенно точно определил Александр Сергеевич, слеплены из общих мест, подпёртых прямой, как жердь, моралью. Но в околодекабристском кругу строфы про всевозможных врагов отечества пришлись многим по вкусу. Более того, оказали огромное влияние на всё последующее развитие русской гражданской музы.
Для Рылеева настаёт время славы, причём поэзия – лишь средство достижения ещё более сияющих вершин. В нём открываются амбиции государственного человека. Вероятно, свои надежды на этом поприще он так или иначе связывал с неугасимой (как казалось) звездой князя Александра Голицына. Но в 1824 году звезда сия закатилась: князь-иллюминат, командор Мальтийского ордена, был уволен, а сугубое министерство упразднено. Ещё раньше отправлен в бессрочный отпуск князь Пётр Волконский. Вблизи престола остался один Аракчеев, влияние коего безмерно. Автору стихов о подлом временщике не на что рассчитывать при такой конфигурации сил.
Рылеев вступает в Северное тайное общество.
Когда это произошло, точно неизвестно; скорее всего, в конце 1823 года. И почти сразу – ещё один крутой жизненный поворот: он определяется на службу в Российско-американскую компанию [18], на значимую должность правителя канцелярии. Акционером компании, заметим, является сам государь император.
Вообще, последние два года жизни Рылеева – как восхождение альпиниста: через зияющие расселины к вершине. Окрыляющий успех второго выпуска «Полярной звезды»; влиятельная должность в крупнейшей колонизаторской структуре российской империи; смерть нежно любимой матери; литературная известность, благодаря которой он становится властителем дум; смерть младенца-сына; внезапное выдвижение в лидеры тайного общества – всё это совершилось чуть более чем за полгода.
В ноябре 1824 года в Петербурге случилось страшное наводнение. Девять лет спустя Пушкин напишет о нём поэму «Медный всадник», эпицентр действия которой – Сенатская площадь. А тогда, под свежим впечатлением, откликнулся из Михайловского шуткой:
Напрасно ахнула Европа,
Не унывайте, не беда!
От петербургского потопа
Спаслась «Полярная звезда».
Бестужев, твой ковчег на бреге!
Парнаса блещут высоты;
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди, и скоты.
«Полярную звезду», готовый тираж которой был уничтожен стихией, действительно пришлось спасать от краха. И не только её. Рылеев держал корову – при конюшне во дворе дома Русско-американской компании, – чтобы детям молоко всегда было свежее и недорого. Во время наводнения, как сказывали очевидцы, хозяин собственноручно и с немалыми усилиями пытался втащить её на второй этаж. Очевидно, последняя строчка пушкинского восьмистишия подразумевает под скотами не только братьев-писателей. Впрочем, спаслись не все: лошадей вытащили, а корова утопла…
Из письма Рылеева жене от 14 декабря 1824 года:
«…Попортилось только моё бюро, письменный стол, твой рабочий столик, половина моей библиотеки и ещё кое-что. Прочее всё спасено, да потонула корова. В комнатах воды было на полтора аршина».
Но бурные воды схлынули, и жизнь потекла по предначертанному руслу. Обитатели рылеевско-бестужевского ковчега по-прежнему собирались на поздних завтраках у Рылеева, разглагольствуя о всякой всячине и не ведая того, какие мятежные волны захлестнут эту мирную квартиру и Сенатскую площадь всего лишь через год.
Михаил Бестужев, брат Александра, о «русских завтраках» у Рылеева:
«Завтрак неизменно состоял: из графина очищенного русского вина [19], нескольких кочней кислой капусты и ржаного хлеба».
Капустой закусывали не только литераторы, но и политические заговорщики. Рылеев, новичок в этой среде, рядом с аристократами и столпами Северного общества – князем Сергеем Трубецким, князем Евгением Оболенским, Никитой Муравьёвым – становится центральной фигурой и двигателем конспирации. И Северное общество, и Южное в это время переживают кризис. Их отцы-основатели, «старики» (те, кому под тридцать и за тридцать), обзаводятся семействами, продвигаются в чинах и от этого теряют заговорщицкую хватку; некоторые вовсе отошли от движения, иные готовы отойти. Но кровь юных кипит, и энергия тех, кто годится «старикам» в младшие братья, требует выхода. На них-то и направлено действие Рылеева. Он вводит в общество новых членов – поручиков Сутгофа и Панова, подпоручика Андреева, штабс-капитана князя Щепина-Ростовского, корнета князя Александра Одоевского, морских офицеров, своего соседа по имению подпоручика Чернова – и привлекает к себе их сердца. Одно из средств привлечения – стих.
Помнится, в школе, классе этак в седьмом (это были советские семидесятые годы), нас заставляли учить наизусть стихотворение Рылеева «Гражданин». И правильно заставляли: оно легко учится и хорошо запоминается, несмотря на обилие малопонятных слов. В этом особенность пропагандистского текста: его не обязательно понимать, его нужно выучить.
Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан…
Стихотворение это традиционно считается манифестом-завещанием Рылеева, созданным накануне декабрьской катастрофы. На самом деле написано оно было полутора годами раньше, летом 1824 года, то есть когда автор деятельно собирал под своё знамя гвардейскую молодёжь, ещё не зная точно, на какие подвиги её поведёт. И вовсе тут никакое не завещание, а прямая угроза тем, кто не согласен беззаветно следовать за автором, куда он укажет. Тут сказано: «Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, постигнуть не хотят предназначенье века…» Зато он, автор, уже разгадал и постиг: