Он закончил войну в Берлине в звании майора, расписался на стене Рейхстага. Участвовал в Параде Победы 1945 г. В составе сводного батальона 1-го Белорусского фронта.
После окончания войны продолжал службу в Советской армии, был начальником штаба стрелкового полка и отдельной стрелковой бригады в Архангельском военном округе. В 1951 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. В 1951–1954 гг. служил в штабе Западно-Сибирского военного округа, в 1954–1957 гг. командовал стрелковыми полками в Забайкальском и Сибирском военных округах. В 1958 г. окончил Высшие академические курсы при Академии Генштаба. Был заместителем командира мотострелковой дивизии. В 1961–1964 гг. — советник при командире мотострелковой дивизии в армии ГДР. С 1964 г. — военный комиссар Калужской области.
Уволился в запас в звании полковника в 1972 г. Жил в Калуге, работал инженером на заводе «Эталон». С 1987 г. жил в городе Анапе Краснодарского края.
В 1946 г. И. И. Ладутько, тогда уже начальника штаба полка, избрали на первых послевоенных выборах в состав Верховного Совета СССР второго созыва.
Кроме «Золотой звезды» Героя, он также награжден орденами Красного Знамени (трижды), Александра Невского, Отечественной войны I и II степеней, Красной Звезды (трижды) и 24 медалями. Звание почетного гражданина г. Калинковичи присвоено в 1969 г.
Для Ивана Ивановича Ладутько 2010 г. был годом особенным. Начался он с юбилейной годовщины: 14 января исполнилось ровно 65 лет со дня его подвига, за который Иван Иванович удостоен Звезды Героя.
В канун 65-летия Великой Победы совет города-курорта принял решение увековечить имя Героя Советского Союза анапчанина Ивана Ладутько. Его именем отныне называется улица, идущая вдоль моря, — от улицы Трудящихся к улице Толстого.
На 95-м году ушел из жизни последний в Анапе Герой Советского Союза, ветеран Великой Отечественной войны Иван Иванович Ладутько. Смерть наступила 8 января 2011 г. Похоронен на Новом кладбище Анапы.
Все анапчане бесконечно уважают подвиг Героя Советского Союза Ивана Ивановича Ладутько. Светлая память о нем всегда будет жить в сердцах благодарных анапчан.
3.3. Герой Советского Союза старший сержант В. Норсеев
Трое суток
Итак, Одер форсирован. Но положение на плацдарме тяжелое. Наших здесь еще очень мало. В ближайших лесах, деревнях немцы накапливают силы и бросают их в контратаки. Они хотят столкнуть нас в реку. Мы понимаем, что каждый наш шаг к Берлину вызывает у врага звериную злобу, вынуждает его цепляться за каждый метр земли.
— На высоту! — приказывает командир батареи старший лейтенант Кокора.
Ночь. Холодный февральский ветер леденит щеки. В темноте ничего не видно. Чтобы не завалить орудие в яму, руками прощупываем мерзлую землю.
Огневые позиции мы выбрали под самым носом у противника. Работаем сидя. Голову поднять невозможно, пули и осколки завывают на разные голоса и звонко ударяются о щит орудия. Не успели врыть в землю сошники, как слева послышался голос: «Немцы!» Вспыхнула ракета и осветила полусогнутые фигуры немецких солдат, пробирающихся по лощине в наш тыл. Рядом процокали копыта лошади, и из темноты послышался нервный крик всадника: «Убирайте пушки!»
Я молчу, стараюсь быть спокойным. Товарищи тоже. Ползком пробираюсь к командиру батареи. Он велит повернуть орудие в сторону лощины и ожидать его команды. В темноте не разберешь, где наши, где немцы. Кругом пулеметная и автоматная трескотня. Куда стрелять — непонятно. Снимаем с плеч автоматы и залегаем возле орудия. Справа подносчик боеприпасов красноармеец Юдичев, с ручным пулеметом, который мы подобрали днем у высоты. Вскоре из темноты донеслись немецкие голоса. Они приближались к нам. Стало ясно, что противник обошел нас и с тыла хочет овладеть высотой. Вот уже голоса совсем рядом. Орудия не обнаруживаем, открываем огонь из пулеметов и автоматов. Слышим крики, беспорядочные выстрелы, стоны раненых. Снова стреляем. Все стихает. Командир батареи приказывает беречь патроны.
Перед рассветом противник вновь пытается ворваться на высоту. На этот раз немцы идут тихо, хотят застать нас врасплох. Но мы слышим, как они спотыкаются и падают в воронки. Опять действуем автоматами и пулеметами. Справа и слева ведут огонь соседние расчеты.
Утром выяснилось, что немцы просочились между нашими и пехотными позициями. К полудню положение наших войск было восстановлено. День прошел спокойно. Наступила вторая ночь, и опять такая же темная, холодная. Нашей пехоты на высоте очень мало. Попытались сделать землянку, но мерзлая земля не поддавалась лопате. Кое-как сколотили из валявшихся бревен укрытие и решили отдохнуть. Только легли — начался артиллерийский налет по гребню высоты. Выжидаем. Как только немецкая артиллерия умолкла, выбегаем из укрытия к орудиям. Старший лейтенант Кокора выпускает ракету. Немецкая пехота наступает по всему фронту. Пытаемся стрелять прямой наводкой из орудий, но в темноте не видно цели, и мы снова беремся за пулеметы и автоматы.
В эту ночь вражеским цепям удается обойти высоту с обоих флангов. Связь с тылом прервана.
— Спокойно, товарищи! — говорит старший лейтенант Кокора, склонившись над радиостанцией.
Старший лейтенант вызывает генерал-майора. Генералу не верится, что мы на высоте. Он говорит, что три раза посылал разведчиков, и каждый раз разведчики обнаруживали на высоте немцев. Наконец командиру батареи удается доказать, что на высоте мы.
— Теперь мне ясно, — говорит генерал, — значит, на высоте и вы, и немцы.
Вскоре красноармеец Долгов нашел канавку, по которой можно было пробраться в тыл, и установил связь с дивизией. Принесли боеприпасы, положение наше облегчилось.
Во второй половине ночи в лощине появились фашистские бронетранспортеры с крупнокалиберными пулеметами.
«Неужели возьмут высоту, а?» — спрашивает красноармеец Юдичев. А я его ругаю: «Чего ты панику поднимаешь, первый раз на войне, что ль?» Ругаюсь, а сам думаю: только бы до рассвета продержаться, а там легче будет. Главное, цель будет видна, а то сидишь как в котле, строчишь из автомата в темноту, не видишь, куда пули летят.
Стало рассветать. Смотрим, совсем рядом стоят два бронетранспортера — не то замаскировались, не то застряли в лощине. «Теперь есть работенка», — говорю ребятам и навожу орудие на цель. Первый снаряд на перелет пошел, а второй угодил прямо в машину. Из другого бронетранспортера немцы бежать кинулись. Кричу: «Осколочных!» Еще три снаряда выпустили, и работа закончена.
В это время по скатам высоты дали залп гвардейские минометы, и наша пехота перешла в наступление. Бой был ожесточенный и продолжался весь день. Ночная работа нашей батареи не пропала даром. Наши орудия стояли теперь на самых выгодных позициях и били прямой наводкой по фашистским артиллерийским батареям. Все шло хорошо. Снаряды рвались точно на огневых позициях противника. Но вот я перевел прицел на тяжелое немецкое орудие, установленное на специальном фундаменте. Таких орудий у врага было здесь около 30. На эти орудия немецкое командование возлагало большие надежды, когда заявляло о неприступности своих позиций на Одере.
Когда мы открыли огонь по новой цели, снаряды стали задевать за гребень высоты и разрываться, не долетев до цели. Снова смотрю в панораму — цель видна хорошо, но снаряды продолжают задевать за высоту. Что тут делать? Выдвинуться вперед нельзя, все под огнем. А цель разбить необходимо. Я решаю попытаться прицелиться в ствол, который торчал из-за гребня высоты и был хорошо виден без панорамы. Возможность попадания очень малая, но иного выхода нет. Тщательно рассчитываю, выверяю, аккуратно закрепляю и первым снарядом попадаю прямо в ствол вражеского орудия.
Вдруг неприятельский снаряд разорвался рядом с нашей пушкой. Осколок попал мне в руку. Командир батареи увидел, что у меня вся гимнастерка в крови, кричит: «Норсеев, можешь идти в тыл на медпункт». Я сел в сторонке и думаю: «Неужели уходить? Столько трудов стоило переправиться через Одер, а теперь обратно. Нет, не пойду». Ощупал руку, чувствую, что кость уцелела. Оторвал полу от нательной рубахи, крепко-накрепко перевязал рану — и снова к орудию.