Господи, что это ТАКОЕ?! Ей плохо? Обморок? Сердечный приступ?
Она хватается за грудь, сжимает ладони у сердца, глаза блуждают — пустые, испуганные.
— Ника! Чёрт, дыши! — трясу её за плечи. — Дыши, твою мать!
Крики вырываются сами. Страх подступает к горлу.
Если она сейчас умрёт, я сдохну следом!
Сбоку появляется женщина с тойтерьером.
— Мужчина, я врач! — стучит в стекло.
Открываю дверь со стороны Вероники.
— Жене плохо! Вы можете помочь? — с надеждой смотрю в глаза незнакомки.
Она быстро наклоняется к Нике, расстёгивает пальто.
— Она плакала? Стресс? Похоже на паническую атаку.
Разматывает пакет, приготовленный для собаки. Расправляет, дунув него, а затем уверенно надевает на рот и нос Ники.
— Дышите. Медленно. На четыре счёта вдох. На четыре — выдох. Слушайте мой голос. Только мой голос и больше ничего. Один, два, три, четыре. Теперь выдох…
Вероника судорожно втягивает воздух. Грудь ходит мелко, потом ровнее. Цвет возвращается на щёки, они розовеют.
— Умница, молодец, — мягко говорит доктор. — Осторожно, выходите из машины.
Я уже стою рядом, помогаю Нике вылезти из салона. Она шатается, ноги подгибаются, будто сделаны из пластилина. Всё тело мягкое, словно внутри нет каркаса: кости растворились.
Держу за талию — чувствую, как она вся дрожит.
— Голова кружится? — спрашивает врач.
— Да… и всё плывёт… Мне кажется, я умираю, — шепчет бледными губами.
— Ничего, девонька, это не конец. Просто паническая атака. Первый раз?
— Да. Не было раньше… — она переводит взгляд на меня, бледная, уставшая. — Раньше со мной рядом мужа не было. А теперь есть…
Её слова врезаются прямо под рёбра. Ножом. Длинной рапирой. Протыкают меня насквозь.
Я молчу. Потому что не знаю, чем дышать — злостью, виной или страхом…
Я стою у машины, Вероника опирается на меня: её ноги подгибаются, идти не может.
Женщина-врач говорит спокойно, будто о ком-то третьем:
— Её нужно напоить горячим сладким чаем и уложить в постель. Согреть руки и ноги, восстановить кровообращение. Я оставлю дома собаку, возьму лекарства и поднимусь к вам. В каком доме и квартире вы живёте?
Называю адрес доброй самаритянке.
— О, так мы соседи! Я в этом же доме, только в первом подъезде живу, — улыбается она.
На секунду в груди теплеет: будто сам Бог послал рядом человека, способного помочь.
Вероника едва держится. Силы будто вытекли из неё вместе со слезами.
Под пальцами ледяная кожа, хрупкое тело, обмякшее, как после долгой болезни.
Я подхватываю её на руки. Жена лёгкая, будто ребёнок. Но смотреть на неё больно: лицо бледное, губы посинели.
Ветер свистит между домами, шуршит сухими листьями, будто шепчет: «Ты мудак, Прокудин, это всё из-за тебя…»
А я бережно несу свою ношу, глядя перед собой остекленевшими глазами и сжав зубы.
Ника замирает, уткнувшись носом в моё плечо, и от этого прикосновения внутри что-то хрустит.
Я сам весь в напряжении, но держусь. Сейчас нельзя показывать страх — если сорвусь я, сорвётся всё.
В подъезде пахнет бетонной пылью и краской, кто-то из соседей делает ремонт. Поднимаюсь к лифту, нажимаю локтем на кнопку. Вероника шевелится, пытаясь выскользнуть из рук.
— Сиди! — командую резко.
Она затихает, а у меня сердце бухает в висках.
Около квартиры ставлю её на ноги. Достаю ключи из кармана.
Естественно, я взял дубликат, когда меняли замки.
А почему нет? Я же собирался жить с ними…
В квартире тишина, зловещая, вязкая.
Скидываю ботинки, усаживаю Веронику на пуфик. Она покорно сидит, уставившись в пол. Молния на сапогах застряла, я аккуратно тяну её вниз — пальцы дрожат. Сапоги влажные, подкладка холодная.
— Потерпи, — шепчу, не узнавая собственного голоса.
Она не отвечает. Только плечи мелко дрожат. Снимаю пальто, под ним тонкий свитер, прилипший к телу. Руки ледяные.
Ника медленно поднимается, держась за стену. Пока я раздеваюсь, доходит до спальни, ложится на кровать поверх покрывала.
На тумбочке стоит фотография, где они с Надей смеются. У обоих волосы заплетены в две косички, и я замечаю, как они похожи. В груди начинает таять глыба льда, и я боюсь, что меня сейчас затопит нежностью…
Вероника тоже смотрит на снимок — и вдруг срывается. Плач тихий, детский, пронзительный.
Я стою в дверях и не знаю, куда деть руки.
Желание одно: уйти, скрыться, не видеть, как ей плохо, потому что самого наизнанку выворачивает…
Бегу на кухню, включаю чайник. Ищу по шкафам заварку. Нахожу коробку с пакетиками, на которой нарисована какая-то трава. Читаю: «Чай с мятой».
Ладно, сойдёт.
Бросаю в кружку пакетик, заливаю кипятком. Сахара нигде нет. Нахожу банку мёда в шкафу и щедро добавляю две ложки.
Чай горячий, пахнет мятой и мёдом.
Возвращаюсь в спальню. Вероника лежит на боку, лицо мокрое.
— Выпей, тебе станет легче, — помогаю приподняться.
Она обхватывает чашку двумя ладонями. Руки дрожат так, что чай проливается на пальцы и одежду.
Фиксирую кружку, помогаю сделать пару небольших глотков.
— Назар… верни мне дочь. Пожалуйста… Отправляйся в полицию. Я справлюсь сама.
— Да, — выдыхаю. — Да, полиция…
Слова звучат растерянно, но я хватаюсь за них, как за спасательный круг.
Достаю из кармана визитку следователя, набираю номер.
— Вадим Алексеевич, это Прокудин. Объявился похититель. Он только что звонил на номер моей жены. Сможете отследить, откуда был звонок?.. Спасибо. Жду.
Вероника слушает, но не смотрит. Ложится обратно, отворачивается к стене.
— Ненавижу тебя, Прокудин, — шепчет. — Если с дочерью что-нибудь случится… я тебя убью.
И я не спорю.
Наверное, я это заслужил…
Через двадцать минут приходит соседка-врач с аптечкой в руках.
Раздевается, проходит в спальню.
— Ну как вы? — обращается к безучастной Веронике.
Та разворачивается, покорно садится:
— Да, всё хорошо.
Доктор измеряет давление, слушает пульс. Смотрит на Нику и качает головой.
— Сейчас поставлю укол, уснёте, а когда проснётесь, станет лучше, — шепчет она.
Я стою в дверях, наблюдаю за манипуляциями врача. После укола Вероника засыпает почти мгновенно. Её дыхание выравнивается, бледность уходит.
— Спасибо вам, — говорю женщине. — Вы можете посидеть с ней хотя бы час? Я позвоню матери Вероники, она или сестра приедут. У нас… пропала дочь. Мне нужно в полицию.
Соседка кивает:
— Идите. Я побуду с ней, сколько нужно. Не волнуйтесь.
— Спасибо, — глухо отвечаю.
На площадке, пока жду лифт, звоню матери Ники.
— Надежда Александровна, здравствуйте! Это Назар. Можете приехать побыть с Вероникой или прислать Алису? Она дома. Спит. С ней сейчас врач, — говорю виновато. — У Ники нервный срыв, я боюсь оставлять её одну.
Женский голос дрожит в трубке. Тёща плачет, и я понимаю, что сиделка из неё никакая.
Она сокрушается по поводу