Резко поднимаю голову, растираю ладонями лицо, натягиваю улыбку, которая кажется маской.
— Всё в порядке, солнышко. Мамочка просто немного устала.
— А папа?.. — она не договорила, но я чувствую, как вопрос висит между нами.
Делаю шаг к дочери и обнимаю. Прижимаю к себе крепко, будто боюсь, что она растворится.
Она пахнет ананасами, мёдом, мылом и чем-то домашним, тёплым. Тем, что удерживает меня от безумия.
— Папа уехал по делам. Мы скоро поедем к нему. Хорошо?
Она кивает, не задавая лишних вопросов.
Это ведь уже было…
Я уже убеждала её, что папа в командировке…
Дети чувствуют ложь, но прощают быстрее, чем взрослые.
Уложив Надю спать, звоню родителям. Папа быстро берёт трубку и отвечает сонным голосом:
— Ника? Что-то случилось?
— Да, папа. Назар попал в аварию. Мне нужно в больницу. Можешь приехать и посидеть с Надей?
— Конечно, дочка. Буду через час, — не задавая лишних вопросов, отвечает отец.
* * *
Полночь. Двор тонет в холодном тумане, лампы во дворе мигают. Воздух как мокрая вата.
Не помню, как одевалась. Провалы в памяти со вчерашнего дня. Возможно, эжто лекарство, а может просто последствия стресса…
На мне тёплый свитер, джинсы, пальто застёгнуто наискось, волосы заплетены кое-как. На ногах кеды.
Я просто вышла…
Вышла в ночь.
Меня наверняка не пустят к Прокудину, но я не могу сидеть дома…
Такси приезжает через десять минут.
Водитель — молчаливый мужчина с усталым лицом и запахом сигарет в машине. Я называю адрес больницы, и он кивает.
Дороги мокрые, асфальт блестит под фонарями. Дворники на лобовом стекле ходят ритмично, будто считают секунды.
Каждое движение приближает меня к чему-то неизбежному.
Смотрю в окно: мокрый город, вывески аптек, редкие прохожие, прижимающие к щекам телефоны.
Живут. Разговаривают. Дышат.
А у меня всё будто остановилось…
Телефон в кармане вибрирует — от страха подпрыгиваю.
Сообщение от врача: «Приёмное отделение. Второй корпус. Скажите, что вы родственница Прокудина».
Родственница…
Это слово впивается, как нож.
Бывшая жена. Не родственница.
Но других у него больше нет.
Больничный холл встречает ослепительным светом и запахом кофе. Охранник стоит у автомата и ждёт, пока струйка доверху наполнит стакан ароматным напитком.
Белые стены, белые халаты, светлый линолеум — будто весь цвет вытравили из мира.
Я подхожу к стойке. Девушка в регистратуре зевает, потом поднимает взгляд.
— Здравствуйте, я к Прокудину Назару Сергеевичу, — говорю.
Голос хриплый, будто я плакала.
— Реанимация, — кивает она и показывает направление. — Третий этаж, налево по коридору. Но вас туда не пустят, только через врача.
— Да, врач написал, что могу приехать. Может, это наша последняя встреча с… мужем.
Она смотрит с сочувствием. Выдаёт мне шапочку, маску, голубую накидку и бахилы.
— Идите. Попробуйте.
Я поднимаюсь по лестнице. Пахнет лекарствами, антисептиком и страхом. С каждым шагом воздух становится тяжелее.
На третьем этаже тихо. Слишком тихо. Только жужжание ламп и писк приборов, как протяжный реквием по надежде…
У дверей реанимации меня встречает мужчина лет пятидесяти в белом халате.
— Вероника Андреевна? — спрашивает.
Я киваю.
— Пойдёмте в ординаторскую.
Он ведёт меня в маленький кабинет с узким диваном и задёрнутыми на окнах жалюзи. Кивком указывает мне на кресло, сам садится за стол, активирует планшет и смотрит на экран.
— Он поступил около четырёх часов дня, — говорит спокойно, но в глазах отражается усталость. — ДТП. Лобовое столкновение.
Я слушаю, но не понимаю слов. Всё как под водой.
— Состояние крайне тяжёлое. Черепно-мозговая, переломы, внутренние повреждения. Мы сделали всё возможное. Сейчас он в медикаментозной коме.
— Он… он выживет? — выдыхаю, не замечая скользящих прозрачными дорожками слёз.
— Шансы... они есть, — доктор не договаривает и отводит взгляд. А я хватаю его за руку. Читаю на бейджике имя и фамилию, начинаю горячо шептать:
— Алексей Александрович, пожалуйста, пустите меня к нему! Я хочу его увидеть! Подержать за руку…
Врач смотрит с сочувствием:
— Нет. Нельзя. Только через стекло. Пойдёмте.
Он ведёт меня к двери, за которой гудят аппараты. Сердце выскакивает из груди.
Мы останавливаемся у стены со стеклянным окном. Делаю шаг и трогаю прозрачную перегородку заледеневшими пальцами.
И в тот же миг всё во мне рушится…
Назар лежит на больничной койке. Бледный, с кожей, похожей на тонкую прозрачную бумагу. Лицо в ссадинах, губы потрескались, на голове — бинты.
Грудь вздымается с усилием — ритмично, но неестественно ровно. Аппарат шипит, мигает зелёными цифрами и красными полосками, к руке присоединена капельница.
— Назар… — шепчу, и голос ломается.
Всё, что было злостью, обидой, болью — смывается, как грязь.
Остаётся одно: страх.
Страх его потерять…
Единственного мужчину в моей жизни, которого я любила…
Первого и… последнего.
— Ты слышишь меня? — почти беззвучно. — Если хоть немного слышишь, борись. Слышишь? Борись!
Не знаю, сколько я так стою. Только чувствую, как немеют ноги.
Врач не трогает меня за плечо и тихо говорит:
— Вам нужно отдохнуть. Поезжайте домой. Я позвоню, если что-то изменится.
Я киваю, но не двигаюсь. Не могу.
А после сижу в коридоре на холодной лавке. Пальцы дрожат, зубы стучат, голова гудит.
Рядом проходит медсестра с тележкой, кто-то ругается по телефону, кто-то за дверью «Только для персонала» смеётся.
У всех своя жизнь.
А у меня — палата за стеклом, где Назар дышит чужим воздухом.
И даже не сам.
Дышит за него аппарат…
Закрываю глаза и вспоминаю дочь. Как она сегодня утром спросила: «Мам, а папа придёт?»
Я обещала. А теперь не знаю, сдержу ли это обещание…
Слёзы текут сами, тихо, уже привычно. Прячу лицо в ладонях и шепчу:
— Господи, пожалуйста, пусть он выживет! Я всё прощу! Только пусть выживет...
Выхожу на улицу, вдыхаю ночной воздух. Он холодный, влажный, пахнет неотвратимой осенью.
Где-то вдалеке начинает накрапывать дождь. Капли падают на лицо, смешиваются со слезами.
Я иду к дороге, держась за сердце, которое бьётся неровно и ноет так, что мне больно дышать.
В приложении вызываю такси и поднимаю глаза к ночному небу.
— Жанна, отпусти его, пожалуйста, — шепчу. — Не ради меня. Ради дочери.
И мне кажется, что вижу скользнувшую по небу звезду.
Услышала? Согласилась?
Если завтра Прокудин придёт в себя, значит, у нас всё будет хорошо.
Из-за поворота выезжает жёлтый автомобиль. Я сажусь в машину и еду домой с намерением завтра сюда вернуться...
Глава 32
Назар
Сначала — пустота.
Не темнота даже, а вязкая, липкая тишина, где нет ничего: ни времени, ни боли, ни воздуха.
Я будто завис в чужом