Накрывала ужин, запекала утку, выбирала красивое платье для торжественного случая.
И узнала об измене…
Вместо радости получила горе таких масштабов, что еле пережила.
И пусть это была неправда, но настолько разрушительная, что я не выдержала.
Сбежала. И увезла с собой самое ценное — дочь…
Мы потеряли годы, которые могли бы быть наполнены смехом, запахом молока, первыми шагами малышки.
И всё же мы здесь. Вдвоём.
А в моём кармане — новая жизнь…
Назар смотрит на меня с интересом и вдруг усмехается:
— О чём задумалась, Ника? У тебя такое лицо… будто собираешься ограбить банк.
— Почти, — выдыхаю.
Он наклоняется, берёт меня за подбородок, взгляд тёплый, лукавый:
— Тогда предлагаю алиби. Сходим в номер, пока доча занята строительством архитектурного сооружения? На «романтик»?
— На что? — приподнимаю бровь.
— На «романтик». Без телефонов, только ты, я и, может, бутылка вина.
Назар встаёт, поднимает меня за руку, целует в висок, потом ниже, в шею, чуть сильнее, чем нужно.
Я смеюсь, отстраняюсь, но не до конца.
— Назар, ну перестань… — бормочу, смущаясь как девчонка.
— Что, нельзя поцеловать жену, пока солнце не село? — шепчет мне прямо в ухо, и от этого шёпота пробегают мурашки.
— Можно, — шепчу в ответ. — Даже нужно.
Я решаюсь.
— Назар Сергеевич, — говорю тихо, пальцы сжимают коробочку в кармане. — У меня для вас сюрприз.
— Надеюсь, приятный? — он приподнимает бровь насторожившись.
— Думаю, да.
Вытаскиваю коробочку, перевязанную алой лентой, кладу на стол и продолжаю:.
— Знаешь… ты многое пропустил с Надей. И теперь у тебя будет шанс наверстать упущенное.
Прокудин нахмурился, глаза ищут разгадку.
— Это ты сейчас о чём?
— Просто открой.
Он развязывает ленту, медленно, аккуратно, будто боится повредить. Поднимает крышку — и замирает.
Мгновение тишины.
Потом воздух дрожит от его внезапно севшего голоса:
— Ты… беременна?
Киваю. Он поднимает глаза — и в них блеск, такой сильный, что сердце готово разорваться.
— Да, у нас будет ещё один ребёнок, — говорю, улыбаясь сквозь слёзы.
Назар выдыхает, обнимает меня, прижимает к груди.
— Чувствую, как его сердце таранит рёбра. Дышит он тяжело и порывисто.
— Ника, поверить не могу… У нас будет малыш…
— Да, — смеюсь, — ещё один вредный, не спящий ночами, орущий и пачкающий памперсы ребёнок.
Он покрывает моё лицо горячими поцелуями:
— Ника… спасибо. Ты не представляешь, как я счастлив.
Муж укладывает ладонь на мой ещё плоский живот:
— И я планирую присутствовать на родах. Чтобы ничего не пропустить.
— Даже не мечтайте, Назар Сергеевич, — убираю его руку. — Там нет ничего эстетичного. И вообще, мне будет стыдно, что ты рядом. Посидишь в коридоре, как положено.
Он качает головой, упрямо:
— Нет, детка. На этот раз я ничего не пропущу. Ни секунды. Ни вдоха. Ни первого крика нашего ребёнка. Ты поняла?
Смотрю на него и понимаю: этот упрямый мужчина не отступит. Он прошёл через ад. Моё сопротивление для него — детские игры: уговорит, убедит, заставит, в конце концов….
Он ведь отец…
Глава 34
Назар
Родильный зал напоминает мне время, проведённое в больнице. Тот же белый потолок, светлые стены, запах антисептика, гудение ламп и приборов.
Но сейчас я рад, что здесь нахожусь.
Стою рядом с Вероникой, которая лежит на специальном кресле. На уровне живота перегородка, чтобы скрыть от меня не слишком презентабельную часть процесса.
Держу жену за руку и чувствую, как каждая её судорога проходит по моим жилам, будто у нас одно тело на двоих.
— Дышим, Вероника Андреевна. Глубоко. Не замираем, — голос пожилого врача ровный, спокойный, будто ничего особенного не происходит.
А у меня сердце пляшет, как отбойный молоток на асфальте. В крови курсируют лошадиные дозы адреналина, будто я выпил цистерну кофе и теперь готов пробежать длинную дистанцию.
Вероника вся в поту, волосы прилипли к вискам, губы побелели. Глаза — сосредоточенные, покрасневшие от натуги, чуть безумные.
Она дышит часто, как марафонец на финише, и цепляется за мою ладонь так, что костяшки трещат.
— Давай, детка, — шепчу ей, склонившись ближе. — Поднажми! Ты сможешь. Я здесь, рядом с тобой.
Она смотрит на меня сквозь пот и боль. Грудь топит жалость, но я гоню её прочь: не время для сантиментов, на кону жизнь нашего ребёнка.
— Назар, я устала... я больше не могу... — протяжно стонет моя девочка. И тут же переходит к угрозам:
— Ты потом месяц будешь всё сам делать: готовить, стирать, гладить и… — она снова тужится, выдыхает, — и ночами к малышу вставать!
— Обязательно, — усмехаюсь сквозь паническую дрожь. — И даже подгузники менять.
Врач наблюдает за монитором КТГ. Линия сердцебиения пляшет, потом вдруг… падает.
— Пульс ребёнка снижается, — спокойно, но с оттенком тревоги говорит он. — Вероника Андреевна, ещё одна потуга. Если не получится — едем в операционную.
Я слышу только одно слово: операционная.
Холод пробегает по спине.
— Ника, соберись! Давай, моя хорошая, — шепчу в макушку, обхватив жену за плечи и немного приподнимая спину. Чувствую, как дрожит её тело. Она краснеет, в склерах лопаются сосуды, губы сжаты в тонкую линию.
Пытаюсь взбодрить:
— Давай вместе, любимая! Что есть силы: раз, два, три…
Ника рычит, низко, по-звериному, наклоняется вперёд, а я вместе с ней выдыхаю сквозь зубы.
— Головка вышла! — выкрикивает акушерка. — Давайте, Вероника Андреевна, ещё чуть-чуть!
— Давай, Ника! — кричу, как полоумный. — Обещаю делать всё, что попросишь, только поработай ещё немного, детка!
Она хрипит:
— Прокудин… если я выживу, в следующий раз ты сам будешь рожать!
Лицо красное, как помидор. На виске бьётся жилка. Под губой камельки пота, похожие на крупную росу.
— Договорились! — выдыхаю. — Мне и сейчас кажется, что рожаю вместе с тобой. Давай, три… два… один… Поехали!
Она собирает в себе всё, что осталось, и тужится. Из последних сил. Будто это последнее, что она может сделать на этом свете.
На мгновение время останавливается — и вдруг воздух разрывает чистый громкий детский крик.
Он настолько пронзительный, что я глохну. Будто проваливаюсь под воду и уже оттуда едва различаю звук.
Стою, ошарашенный происходящим. Ноги ватные, в голове карусель, по вискам льётся пот.
— Мальчик, — говорит доктор улыбаясь. — Поздравляю, родители!
Акушерка принимает его, быстро вытирает, заворачивает в пелёнку.
— Богатырь! Четыре сто! Немудрено, что мамочке пришлось попотеть.
Я оборачиваюсь — Вероника лежит, откинувшись на подушку. Лицо бледное, но улыбается.
К лицу прилипли мокрые пряди, выбившиеся из-под шапочки, глаза блестят от слёз и облегчения.
Вытираю ладонью глаза, тоже чертовски мокрые. Подхожу, целую её в висок.
— Спасибо, родная… спасибо за сына. Люблю тебя!
Она закрывает глаза, шепчет:
— Назар… он