Он убрал руки, его отражение в зеркале было абсолютно спокойным, но в глубине глаз горел тот самый знакомый, хищный огонь, направленный теперь не на нее, а на внешнего врага.
— Пора.
Пресс-конференция проходила в конференц-зале одной из городских гостиниц. Когда они вошли, вспышки камер ударили по глазам. Шум голосов, шелест блокнотов. Амина шла рядом с Джамалом, держа спину прямо. Он уступил ей центральное место за столом рядом с юристом. Сам сел слева, немного в стороне, дав понять, кто сегодня главный голос.
Первый вопрос, предсказуемо, был о поданном иске экологов. Амина ответила четко, по бумажке, но глядя в зал. Второй — о сроках строительства. Третий — о рабочих местах. Все шло по плану.
И вот руку поднял молодой, щуплый журналист с колючим взглядом.
— Амина-ханум, ваш отец, учитель Ибрагимов, был известен своей критикой бизнес-проектов, связанных с земельными вопросами. Не считаете ли вы свое участие в проекте мужа предательством его памяти?
Воздух в зале замер. Джамал, сидевший неподвижно, лишь слегка напряг челюсть. Амина почувствовала, как по спине пробегает холодная волна. Она сделала паузу, не опуская глаз.
— Мой отец верил в справедливость и законность. Он критиковал не бизнес как таковой, а нарушения, коррупцию, безответственность. Проект моего мужа — это прозрачный, законный бизнес, который принесет городу рабочие места и развитие. Более того, он включает социальную программу, о которой мы объявим позже. Я уверена, что отец, будь он жив, поддержал бы не голословную критику, а конкретные, полезные дела. Как, например, полную реконструкцию его родной школы, которая начнется в этом месяце по инициативе нашей семьи.
В зале прошелся шорох удивления. Это было не в сценарии. Амина добавила от себя. Она видела, как юрист слегка побледнел. Но она также видела, как уголок рта Джамала дрогнул в почти неуловимой улыбке. Гордости.
Больше острых вопросов не последовало. Остальное было техническими деталями. Через сорок минут Джамал поднялся, давая понять, что конференция окончена. Он легкой рукой коснулся ее локтя, помогая подняться, и они вышли под очередные вспышки.
В машине царила тишина. Только когда они отъехали, Джамал выдохнул.
— Школа. Ты вбросила это раньше времени.
— Нужно было дать им что-то взамен. Чтобы не казалось, что мы только отбиваемся. Чтобы был позитив.
— Рискованно. Но… эффективно. Ты была прекрасна.
Он не сказал «молодец». Сказал «прекрасна». И в этом слове было больше, чем профессиональная оценка. Было признание равного.
Дома их ждала Мадина с Зарифой. Девочка бросилась к Амине.
— Мам, тебя показывали по телевизору! Ты была как царица!
— Не царица, солнышко. Просто говорила правду.
Вечер прошел в странной, приподнятой атмосфере. Даже Зарифа подала ужин с чуть менее каменным лицом. Джамал был задумчив, но не закрыт. Он обсуждал с Аминой реакцию в соцсетях, первые отклики в прессе. В основном — сдержанно-позитивные. Скандал не раздулся. Пока.
Когда Мадину уложили, Амина вернулась в гостиную. Джамал стоял у камина с бокалом воды.
— Завтра будет сложнее. Они обдумают твои слова и начнут копать глубже. Школа — хороший ход, но он вызовет вопросы. Почему именно эта школа? Связь с твоим отцом станет еще очевиднее.
— Пусть копают. Правда на нашей стороне.
— Правда — понятие растяжимое. — Он поставил бокал. — Но сегодня ты доказала, что можешь держать удар. Я… впечатлен.
Он подошел к ней. Близко. Ближе, чем требовалось для разговора.
— В правилах нашего союза не было пункта про публичные выступления. Придется дописать.
— Каким пунктом?
— Пунктом о том, что я имею право гордиться тобой. — Он сказал это тихо, с некоторым усилием, как будто слова были незнакомыми и тяжелыми.
Она не ответила. Просто смотрела на него. И он, наконец, сделал то, что, видимо, хотел с момента их возвращения. Он обнял ее. Не как союзника. Не как партнера. Просто обнял. Крепко, по-мужски, пряча лицо в ее волосах. Она почувствовала, как напряжены его мышцы, как бьется его сердце — ровно, но гулко.
— Я боялся сегодня за тебя, — прошептал он в ее волосы. — Больше, чем за любой контракт. Это непривычно.
— Привыкнешь, — она обняла его в ответ, чувствуя под пальцами шершавую ткань его пиджака.
Он отстранился, держа ее за плечи, и изучающе посмотрел в лицо.
— Ты устала?
— Да.
— Тогда идем.
Он не уточнил, куда. Просто взял ее за руку и повел наверх. Не в ее спальню. Не в свою гардеробную. Он повел ее в его бывшую спальню, которая теперь была… ничейной. Комната была пуста, если не считать большой кровати. Он остановился посреди комнаты.
— Выбирай. Твоя комната, моя гардеробная или… это место. Нейтральное. Чтобы начать что-то новое. Без прошлого.
Амина огляделась. Пустое пространство. Чистый лист. Символизм был слишком очевиден, чтобы быть случайным.
— Здесь, — сказала она.
Он кивнул, вышел и вернулся через минуту с двумя бокалами воды. Поставил их на тумбочку. Потом медленно, давая ей время отступить, начал расстегивать пуговицы на ее жакете. Его пальцы были твердыми и точными, но без спешки. Он снял жакет, повесил его на спинку стула. Потом повернул ее к себе и начал расстегивать свою рубашку, не отпуская ее взгляда.
Это не было страстью в привычном смысле. Это был ритуал. Медленное, взаимное разоружение. Снятие масок, доспехов, ролей. Когда они остались в самом минимальном, он просто обнял ее и привлек к себе, и они упали на широкую, холодную простыню, как два усталых путника, нашедших наконец привал не на поле боя, а где-то рядом.
Близость была тихой, медленной, почти неловкой в своей осторожности. Не было огня, захлестывающего с головой. Было исследование. Прикосновения, которые спрашивали разрешения. Вздохи, в которых читалось удивление — вот он, вот она, живые, теплые, беззащитные. Он искал в ее глазах не страх, а доверие. И она давала его. Не всю себя сразу. Частично. Но искренне.
После, лежа в темноте, он обвил ее рукой за талию, прижав к себе. Его дыхание было ровным, но она чувствовала, что он не спит.
— Я не знаю, как это делать правильно, — сказал он в темноту.
— Никто не знает. Просто будь.
— Боюсь сделать больно.
— А я боюсь разучиться жить без