Остановив коня, я подбросила Хедвиг вверх, мысленно проговорив: "Лети в наши покои и не жди меня сегодня. Приятных снов, привереда!", и девочка, описав надо мною круг, исчезла в синеватой мгле. Сопровождавшие меня уже спешились. Я тоже спрыгнула с Поло и, подняв голову, переступила порог, отделявший меня от моего будущего. Вот и певица — сразу у входа: девушка в праздничной одежде и малгае, за ней полукругом — барабанщики. Вдоль стен — ряды почётных гостей, а впереди напротив входа — три кресла, в которых замерли разодетые каган, каганша и мой почти-супруг. На лицах будущих свёкров — торжественность, а лицо Тургэна будто светится изнутри, в глазах — даже не восхищение, а чистый восторг... и я в очередной раз устыдилась моих сомнений, колебаний и паники перед свадебной церемонией. Пение смолкло, ударили барабаны. Выпрямившись под тяжестью украшений, не отрывая глаз от жениха, я неспешно двинулась вперёд, чувствуя на себе взгляды гостей: любопытные, удивлённые, восхищённые... За мной, так же неспешно, вышагивают Сайна и Оюун, за ними — ещё несколько девушек.
Пройдя меж двух пылающих "чаш" — ритуальное очищение огнём, я остановилась перед креслами и поклонилась. Одна из девушек подала мне обёрнутую в хадак чашу с айрагом, которую я с поклоном поднесла кагану. Следующую, чуть поменьше, — хатун и третью — Тургэну. Когда подавала чашу ему, наши пальцы соприкоснулись, и из груди моего жениха вырвался тихий вздох. Очень хотела подмигнуть ему или состроить шутливую гримаску, но торжественность момента к этому не располагала, и, подавив порыв, я попятилась от трона на несколько шагов. Мне на плечи накинули тяжёлую расшитую золотом накидку, а на голову надели громоздкий головной убор в виде перевёрнутого сапога — поклялась себе, что потерплю его в первый и в последний раз. Мои будущие родственники поднялись с кресел, и Тургэн направился ко мне, явно прилагая усилия, чтобы идти неторопливо. В праздничном белом с золотом дээле и подбитом мехом плаще, с чёрными падающими на спину волосами, румянцем на щеках и ликованием в желтоватых глазах, он казался таким красивым, что у меня как-то странно защемило сердце... А каган поднял поднесённую мною чашу и объявил:
— Забирая невесту из отчего дома, наши предки говорили: охотник — наш, мастерица — ваша. Сейчас рядом с мастерицей нет родителей, которым я бы это сказал. Поэтому скажу иначе: я принимаю это дитя в мой дом, как собственную дочь! Теперь она — наша!
К нам с Тургэном приблизилась девушка, державшая на вытянутых ладонях хадак, на котором поблёскивал тонкий ритуальный нож, и я тихо вздохнула: моя "любимая" часть — "пускание" крови. Отдав чашу девушке, Тургэн взял нож и, легко сжав мою ладонь, прошептал:
— Не бойся, хайртай, ранка будет неглубокой.
Не сводя с него ехидного взгляда, я даже не вздрогнула, когда он сделал тонкий надрез на моей ладони, и, забрав у девушки чашу, подставил её под рану. Несколько капель крови растворились в белизне айрага, и за нож взялась я.
— Ничего не обещаю, муженёк, — прошептала по-русски.
Тургэн только жарко полыхнул глазами. Силу я, от волнения, на самом деле не рассчитала и располосовала ему ладонь сильнее, чем следовало, но принц даже не поморщился и капнул своей кровью в чашу, а, когда наши порезанные ладони были обёрнуты хадаками, отпил из неё и подал мне. Всё же дикий ритуал — потягивать собственную кровь. Я с трудом пересилила себя, буквально "протолкав" внутрь глоток.
— Теперь вам не страшен ветер, — снова заговорил каган, — вы будете заслонять друг друга. Не страшен холод —