Пожалуй, я только сейчас начинаю понимать, он стал для нас тихой гаванью... но, возможно, и мы стали такой гаванью для него.
Резко сев, он вырывает меня из раздумий. В одно движение пересаживает меня к себе на колени, так что я оказываюсь, оседлав его бедра. Его губы тут же находят мою шею, приникая к пульсирующей точке на коже.
Он медленно целует меня вдоль шеи, вверх и вниз, заставляя меня извиваться у него на коленях. От сонного, ленивого Роуэна, который хотел просто прижаться ко мне, не осталось и следа. Теперь передо мной мужчина с хищной ухмылкой и обещаниями такими грязными, что от одного их вида мое белье становится влажным.
Оторвавшись от моей шеи, он смотрит мне прямо в глаза своими мшисто-зелеными глазами:
— Ты мне доверяешь?
Я прикусываю нижнюю губу и молча киваю.
Роуэн бережно берет меня за лицо, притягивает к себе и накрывает мои губы своими. Его зубы нежно захватывают мою нижнюю губу, освобождая ее из-под моих собственных зубов, прежде чем он целует меня мягко, почти невесомо.
Но долго это не длится. Очень скоро жадность берет верх, и он вкладывает в поцелуй все, что чувствует.
Я раскрываю губы, позволяя ему полностью управлять ритмом и глубиной. Его руки скользят к моим бедрам, притягивая меня ближе. А когда он касается меня так... я уже не могу себя сдерживать.
Я трусь о его твердеющий член, издавая тихий стон. Он отвечает тем же, глухо стонет мне в губы, и начинает сам направлять мои движения, заставляя мои бедра двигаться именно так, как ему хочется.
Я уже тянусь руками под его футболку, не в силах больше терпеть желание почувствовать его кожу на своей, когда вдруг один из братьев орет из дома:
— ПРИБЛИЖАЕТСЯ!
Мы с Роуэном резко отрываемся друг от друга, тяжело дыша, и оборачиваемся к двери как раз в тот момент, когда видим Ретта, несущегося к нам на всех парах. Он прыгает вперед, целясь в крошечный просвет между нами.
Мы ловим его на лету, и в ту же секунду мое сердце наполняется теплом, Ретт смеется. По-настоящему. Звонкий, искренний, заразительный смех из самой глубины души.
— Дядя Деклан и дядя Киран были львами! Они за мной гнались! — возбужденно выкрикивает он.
Роуэн с трудом прячет улыбку, изображая на лице возмущенное удивление:
— Они гнались за моим Маленьким Медвежонком? Нет, так дело не пойдет.
Осторожно отодвигая меня в сторону, он наклоняется, целует меня в губы и шепчет:
— Мне срочно надо им показать, кто здесь главный.
— Пошли, Маленький Медвежонок, — весело бросает он.
Роуэн поднимается на ноги, изображая из себя медведя на задних лапах, а потом подхватывает Ретта и закидывает его себе на спину. Он громко топает в дом, одновременно крича и подавая знаки руками:
— Теперь вам крышка, львы!
Из дома доносится заразительный смех, и вдруг я слышу, как Мак выкрикивает:
— Осторожно! Папа-Медведь несется на всех парах!
Мое сердце сжимается от переполняющей любви. Такого я еще никогда не чувствовала. И где-то в глубине души шевелится тихая надежда: пусть все это окажется настоящим.
Глава 14
Роуэн
То счастье, та беззаботность и уязвимость, которые я чувствовал сегодня с семьей, все это осталось где-то там, далеко. На склад я пришел уже совсем другим человеком.
Я сдерживал свою ярость столько, сколько мог, но теперь, засунув руки в карманы, насвистывая, иду в сторону задней комнаты. Я здесь по делу, а значит, от моего расслабленного вида, повседневной одежды, взъерошенных волос и очков, не осталось и следа. Вместо этого на мне привычный свеже выглаженный костюм, идеально уложенные волосы, дорогие туфли и контактные линзы.
Именно эту свою сторону я клянусь никогда не показывать Кларе и Ретту.
Я захожу в заднюю комнату, Дек идет за мной по пятам. Я останавливаюсь, чтобы осмотреть мужчин, висящих на потолочных промышленных крюках. Крюки свисают так, что их ноги едва касаются пола. Бедолаги, солдаты Братвы, висят, прикованные за запястья наручниками к крюкам. Они злобно смотрят на меня из-под разбитых в кровь лиц. Но им невдомек, что это еще была всего лишь разминка.
— Добрый день, господа, — громогласно произношу я, так что голос гулко отдается от стен.
Я снимаю пиджак, аккуратно кладу его на стол рядом с инструментами и закатываю рукава. Пока закатываю, спокойно объясняю:
— Итак, у меня есть достоверные сведения, что ваш босс не только ебанутый, но и пытается следить за мной.
Оба парня одного роста и телосложения, светловолосые. У одного глаза голубые, у другого карие.
Кареглазый заговорил первым:
— Мы тебе ни хрена не скажем.
Он сплевывает в мою сторону, а я только качаю головой, с легкой усмешкой.
— Почему они всегда сначала такие крутые, Деклан? — спрашиваю я.
Дек улыбается и качает головой:
— Без понятия, Босс. Наверное, тупые.
В обычной жизни я для них просто Роу. Но когда идет дело — я Босс. И ни один из моих братьев не осмелится перейти эту грань. Роу регистрируется на главных воротах нашего поместья и там же исчезает.
— Мы за тобой не следили, — бормочет второй.
Ах да, к делу.
Я подбираю со стола два свежих отточенных кабелереза и кидаю один Деку:
— Кого выбираешь?
Деклан изучает обоих, потом усмехается:
— Я возьму кареглазого.
Конечно. Он всегда выбирает самый сложный вариант.
Я успеваю перебрать три пальца у голубоглазого, прежде чем тот начинает орать, чтобы я остановился. Кареглазый вскрикивает, но в остальном молчит.
— Мы не единственные, кто следил за тобой, — выдыхает Голубой.
Кареглазый бросает ему взгляд в духе «заткнись, нахрен». Поздно, теперь мне стало интересно. Я зажимаю его указательный палец между лезвиями кусачек и начинаю медленно давить.
— Кто еще?
Голубой всхлипывает:
— Я не знаю, чувак...
Ебаный Престон. Голубой взвизгивает, и только тогда я осознаю, что нечаянно отхватил ему палец. Упс.
Мы продолжаем работать с ними еще несколько часов. Выбиваем зубы, отрезаем пальцы на ногах, сдираем кожу с мышц, наносим удары с такой силой, что кости трещат, пока, наконец, кареглазый не ломается.
— Ник хочет, чтобы ты сдох, — выдыхает он. — Он готов на все. Ты не делаешь ни одного движения, о котором бы мы не знали. Как там твоя баба с ребенком? Думаешь, они в безопасности у тебя дома? Да они нигде не в безопасности. Мы доберемся до тебя, доберемся до них, где угодно. Удачи тебе, Роуэн. Если останешься в живых, то уже без