— Один раз, — глухо произношу я, отвернувшись.
Он долго молчит, переваривая мою дерзость. Тяжело дышит мне в голову, но в итоге принимает условие сделки:
— Один.
Он больше не предпринимает попыток поцеловать меня в губы. А я никак не отвечаю на его ласки. Молча терплю, закрыв глаза и стиснув зубы, и думаю о том, как объясню отчиму свое появление среди ночи. Слова, которые ему скажу. Тон, которым я их произнесу. Взгляд, которым я буду смотреть на него. Наверное, я бы отрепетировала и дыхание, если бы не задерживала его, справляясь с вихрем эмоций. Но я переоценила возможности своей психики.
Уложив меня на кровать, он расстегивает пуговицы на рубашке, поставив рядом одно колено. Я смотрю в сторону, но боковым зрением все равно вижу его тело. И с лютой обидой думаю, что он очень хорош. Крепкий, статный, рельефный. И совсем не урод, хоть и чрезмерно брутальный, на мой вкус. Будь я свободна, начни он ухаживать, как полагается, я бы рано или поздно ответила взаимностью. Я могла бы ответить взаимностью. Я могла бы испытывать желание. А не животный ужас перед тем, что вот-вот случится.
И меня ломает. В какой-то момент из моих глаз брызгают неконтролируемые слезы. Я сдерживаю желание завыть, накрыв рот ладонью, и невольно напрягаюсь так, что делаю хуже только себе. Только больнее.
Только инвалид не заметил бы.
И когда все наконец заканчивается, я не выбираюсь из ада, а проваливаюсь только глубже. Пока я одеваюсь, из-за спешки прищемив кожу молнией платья, он застегивает ширинку брюк, которые так и не потрудился снять, достает из внутреннего кармана валяющегося на полу пиджака пачку купюр и небрежно бросает их рядом с моей сумочкой.
Не притронувшись к деньгам, я заталкиваю ноги в туфли и почти выбегаю из номера. А на улице, открыв приложение такси, прихожу к выводу, что будить отчима нет никакого смысла. Я не смогу жить с Ильей, зная, что сделала. Не смогу смотреть ему в глаза, не смогу хранить в секрете свое предательство. Нет смысла оттягивать неизбежное. Мотивы тут не важны: я изменила ему, и это незыблемый факт. И он понимает все по одному моему виду.
— Не говори этого, — просит Илья, с болью глядя на меня. — Нет. Я не поверю. Ты не могла. Ты… какая же ты дрянь, Даша!
Как много в ту ночь было сказано им. Лишнего и оскорбительного. И мне чудовищно хотелось оправдаться, рассказать ему все, отбелить свою совесть и молить о прощении, но я лишь позволила ему выговориться. Пора посмотреть правде в глаза — одно то, что я пошла на это говорит о многом. У нас не было будущего еще до моего предательства.
Утром я просыпаюсь от раздраженного фырканья Ильи рядом, разочарования которого хватило только на второе одеяло, но не холодный жесткий пол на кухне.
— Теперь можно и не спешить на работу, да? — ядовито комментирует он мое пребывание в постели после семи утра. — Конечно, зачем? Любовник проспонсирует.
Я не отвечаю на его выпад, и он раздраженно отбрасывает одеяло и уходит в ванну. Возвращается через минут сорок, не меньше, с узким полотенцем на бедрах, которое придерживает одной рукой, и от вида полуобнаженного мужского тела я невольно сдвигаю ноги, ложась по струнке. И чувствую, что поход к врачу не будет лишним.
Илья сдергивает со своих бедер мокрое полотенце, комкает его и отшвыривает к окну, задевая штору и сбивая стоящий на подоконнике горшок с цветком. Досадливо морщится, косится на меня и начинает одеваться.
— Сам уберу! — зачем-то сообщает он. — У меня, в отличии от тебя, рабочий день по графику! Так ничего и не скажешь⁈ — рявкает он, нацепив брюки. — Я не услышу даже извинений?
— Прости, — шепчу я.
— Прости⁈ — орет он. — Прости⁈ Это все, на что ты способна? Сказала прости, и я должен простить? А «я больше так не буду» я дождусь? Или на такую роскошь можно не рассчитывать? Ты будешь просто говорить «прости» каждый раз, когда решишь ублажить очередного клиента за чаевые?
— Мне искренне жаль, что я причинила тебе такую боль, — глухо отвечаю я, не в состоянии говорить обычным голосом. — И не жду, что ты простишь меня.
— О как, — усмехается он, сунув руки в карманы. — Что я слышу. Намек на развод?
— Ты считаешь, что повода нет?
— Я считаю, что решать буду я! Я, поняла меня⁈ Только я могу решить, прощать мне тебя или нет! Не ты!
Я мученически прикрываю глаза и тихо выдыхаю, а он, судя по шороху, продолжает сборы. Потом, не позавтракав, уходит, громко хлопнув входной дверью.
Я лежу пнем еще около получаса, пока не звонит отчим.
— Алло, — чуть слышно отвечаю я.
— Ты еще спишь? — изумляется Борис.
— Я… не совсем, — увиливаю я. — Неважно себя чувствую. Не могу встать, пап.
— Все-таки простыла, — огорчается он.
— Ты вышел на работу? — доходит до меня.
— Конечно, вышел, я же сказал, что ничего серьезного. Глаз немного заплыл, не критично. Температура есть?
— Не мерила.
— Померяй и напиши. А еще лучше — вызови врача на дом.
Я не делаю ничего. Но встать все равно приходится — спустя час на пороге внезапно появляется курьер с едой из ресторана Майского и прекрасным разноцветным букетом от отчима для поднятия боевого духа. Но мой дух там же, где и достоинство, нравственность, мораль, настроение и хорошее самочувствие. В выгребной яме.
Обнявшись с букетом, я начинаю плакать. И эту прорвавшуюся плотину еще долго не удается перекрыть. Я снова проваливаюсь в сон и только ближе к обеду звоню в клинику и записываюсь на прием к врачу, на счастье, выезжая раньше, чем успевает вернуться Илья.
Перед кабинетом врача я дико нервничаю, а когда прохожу, стараюсь выглядеть как обычно, но Зинаида Валентиновна, у которой я наблюдаюсь не первый год, едва взглянув на меня, сдвигает брови и, кивнув на стул рядом до своим столом, тяжело вздыхает:
— Рассказывай.
— Да чего рассказывать, — беспечно посмеиваюсь я. — Все нормально. Только… в общем… мне так неловко, простите.
— Я не собираюсь осуждать, это не моя работа. — Она иронично поднимает глаза к потолку и тепло улыбается мне.
— Мы с мужем немного перестарались и… у меня там все болит. Щиплет и немного кровит.
— Давай глянем, — с той же улыбкой произносит она. — Иди готовься.
Я раздеваюсь и устраиваюсь в кресле, до последнего не закидывая ноги на подставки. А когда делаю это, по одному ее взгляду понимаю,