— Ты не должна ничего решать сейчас, Алиса, — сказал он тихо, так мягко, как никогда раньше. Его голос был глубоким, но каким-то глухим, будто заглушённым тяжестью всех тех слов, которые он хотел сказать, но не мог. — Я не пришёл, чтобы требовать что-то от тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала: он твой, и я хочу, чтобы ты была счастлива с ним. И если я могу быть рядом, то буду. А если нет... я уйду.
Слова разлетелись эхом в моей голове, словно брошенные камни, разбивающие стекло. Уйду. Он сказал это так просто, как будто это не будет для него смертельным ударом. Но я знала, что это ложь. Видела, как его глаза блестят в темноте, как он сжимает губы, чтобы не сказать больше, чем положено.
Я смотрела на него, и сердце разрывалось на части. Зачем он пришёл сюда? За прощением? За искуплением? Я не знала, что он хочет услышать от меня, но внутри всё горело от одной мысли — что если он уйдёт сейчас, я никогда больше его не увижу.
— Почему ты сделал это? — голос дрожал, но мне нужно было узнать, нужно было слышать правду. — Почему ты отнял его у меня? Почему ты заставил меня пройти через этот ад? Я не могу... не могу понять...
Я думала, что эти слова добьют его, что он сорвётся, что я увижу его прежнюю жестокость, его упрямое нежелание отвечать. Но он не изменился в лице, только медленно выдохнул, будто весь воздух из его лёгких вышел разом.
— Потому что я был трусом, — его слова повисли в воздухе, как исповедь. — Я был слаб. Я позволил себе упасть на дно, а потом не знал, как оттуда подняться. Но…но я не отнял его, чтобы причинить тебе боль. Аминат хотела убить его…хотела уничтожить ребенка своего покойного мужа. И тебя. Я лишил ее этой возможности. А еще я должен раскрыть тебе правду.
— Правду? — эхом отозвалась я, в ужасе от того, что может скрываться за этим словом. — Какую правду, Марат?
Он сделал ещё один шаг вперёд, так близко, что я почувствовала, как его дыхание касается моей щеки. Он опустил глаза, и я увидела, как его руки дрожат, когда он поднял их, будто пытался сказать что-то важное, но не знал, как.
— Егорка... — начал он, но голос сорвался, будто сказать это имя было для него невыносимо тяжело. — Он мой сын. Не Шаха. Мой.
Время остановилось. Казалось, даже воздух вокруг застыл, перестал двигаться, когда я услышала эти слова. Я смотрела на него, пытаясь понять, что он только что сказал. Голова закружилась, как будто меня неожиданно ударили в висок. Марат медленно поднял глаза на меня, и я увидела, что они полны слёз, которые он сдерживал, не давая им пролиться.
— Это не Шах его отец, — повторил он, будто боялся, что я не услышала. — Это я. Это был я, Алиса.
Я замерла, не в силах дышать. Моя голова кружилась от этой ужасающей иронии, от этого абсурда, от этой лжи, которая перевернула всё с ног на голову. В один миг я вспомнила все те моменты, когда ненавидела этого ребёнка, когда презирала его за то, что он напоминал мне о Шахе, о той боли, через которую я прошла. А теперь... Теперь оказывается, что всё это время я ненавидела собственную плоть и кровь. Ненавидела то, что должно было быть частью моей жизни, частью моей любви.
— Ты... ты лжёшь, — прошептала я, но голос был слабым, будто я пыталась сказать это не Марату, а самой себе. — Это не может быть правдой.
Марат горько улыбнулся, словно прочитал мои мысли.
— Я знаю, что ты не хочешь верить, — сказал он, и в его голосе больше не было того жестокого спокойствия, которое я так хорошо помнила. — Но это правда. Когда ты была беременна, я думал, что он не мой. Я был уверен в этом. А потом, когда он родился, я отнёс его в дом малютки, убеждённый, что делаю правильную вещь. А потом…потом я лгал себе, тебе, всем, кто был рядом. Я боялся, что ты никогда не простишь меня, что ты возненавидишь меня за то, что я позволил себе любить тебя и одновременно разрушил твою жизнь.
Он шагнул ближе, и его рука чуть коснулась моего лица, как будто он хотел стереть слёзы, но боялся, что я отстранилась бы.
— Но правда в том, что он наш, — тихо продолжил он. — Наш с тобой. Я хотел вернуть его тебе, хотя бы это я могу сделать правильно. Я прошу тебя только одного... позволь мне быть рядом. Пусть я не смогу быть частью вашей жизни так, как должен был быть, но я буду здесь. Если ты захочешь.
Я не могла больше сдерживаться. Все те слова, что я хранила внутри себя, все обиды, что копились годами, выплеснулись на поверхность, превращаясь в слёзы. Я чувствовала, как он стирает их своими пальцами, и не знала, что сказать. Моя жизнь была разрушена, перевёрнута, и теперь я стояла перед ним, не понимая, как собрать всё это обратно, как снова начать жить, зная правду.
Я взяла его руку, чувствуя, как она дрожит, и наконец заговорила:
— Не уходи, Марат. Останься. Останься с нами, хотя бы на один вечер. Не уходи снова...
И всё вокруг показалось неестественно тихим. Как будто мир замер, затаил дыхание, ожидая, что будет дальше. Я видела, как Марат осторожно помогал Егорке снять куртку, медленно, почти нерешительно, словно боялся сделать резкое движение и разрушить этот хрупкий момент. Маленькие пальчики Егорки цеплялись за рукав, и я не могла отвести от них глаз. Всё это было таким реальным и нереальным одновременно — я боялась, что если моргну, всё исчезнет, как мираж.
Я опустилась на колени перед Егоркой, чтобы быть на уровне его глаз, и вгляделась в его маленькое лицо, такое знакомое и одновременно незнакомое. Он был таким худеньким, с большими голубыми глазами, которые казались ещё больше из-за его худобы. Я не могла понять, на кого он похож больше — на меня или на Марата. Но в его взгляде я увидела то, что разрывало мне сердце: страх и настороженность, как будто он сам не знал, что делать дальше. Он держался за руку Марата, и это было его единственной точкой опоры в этом странном, новом для него месте.
— Как тебя зовут? – тихо спросила я.
Он не ответил сразу, только смотрел на меня, и в его глазах читалось что-то, что я не могла расшифровать. Неуверенность? Испуг? Любопытство? Я не знала, как сделать так, чтобы он не боялся меня. Внутри всё горело от желания снова обнять его, прижать к себе, но я боялась напугать его, спугнуть эту крошечную связь, что возникала между нами.
Он посмотрел на Марата, словно ища у него ответа, и я увидела, как Марат мягко кивнул ему, давая разрешение. Егорка медленно отпустил руку Марата и сделал шаг ко мне. Я не дышала, просто ждала, что он скажет или сделает. Он медленно, с осторожностью, будто примеряя каждое слово, открыл рот и прошептал:
— Мама? Папа говорил, что мы едем к маме…это ты моя мама?
В этот момент всё внутри меня сорвалось. Я кинулась к нему, к своему мальчику, к своему ребёнку, которого забрали у меня так давно. Я обняла его, прижала к себе, и он был такой маленький, такой тёплый, пахнущий чем-то знакомым и родным, что я зарыдала, потерявшись в этом чувстве. Я чувствовала его маленькие руки, обвившие меня, и это было, как возвращение к жизни после долгого, страшного сна. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого безумного, невыносимого мира, и прошептала его имя снова и снова, как молитву. Мой Егорка. Мой мальчик. Он не исчез, он не растворился, он был здесь, в моих руках, настоящий.
Он был таким хрупким, таким тёплым, словно маленький комочек, и когда он обвил свои руки вокруг моей шеи, я подумала, что не смогу больше его отпустить.
— Да, — шептала я, не в силах сдержать рыдания. — Да, я твоя мама. Я твоя мама, Егорка. Прости меня, прости, что я так долго тебя не находила. Прости...
Он ничего не говорил, просто прижимался ко мне, и я гладила его по голове, чувствуя его мягкие кудрявые волосы под пальцами. Каждое его движение, каждый его маленький вздох был для меня благословением и пыткой одновременно. Я прижимала его к себе, как будто боялась, что если отпущу, он снова исчезнет, снова превратится в мираж, который я больше никогда не увижу.
Мы провели так, кажется, целую вечность. Время для меня перестало существовать, и в голове стучала только одна мысль: "Он здесь. Он здесь, и он живой."