*** Чистый подвал, пустая клетка. Я заточён, как зверь. Тело трясётся, кости скрипят, как старые доски под ногами, вот-вот треснут. Цепь на моей лодыжке скрежечет, когда я пытаюсь подняться, но чёртовы ноги не держат. Кровь, чёрт, она стучит в висках, разрывая мозг адской болью. Как будто кто-то колотит железом по железу внутри моего черепа.
Кровать. Грёбаная койка с ржавыми пружинами, которая не приносит никакого облегчения. Только боль. Кровать словно пытается меня раздавить, как будто она — часть этого дерьма, как будто всё здесь сделано для того, чтобы сломать меня, раздавить под гнётом этой ломки. Голод? Какой нахер голод? Еда стоит там, в миске, уже пару часов. Срань какая-то. Тушёнка, каша... и всё это слипшееся, липкое дерьмо в миске. Бульон... он тоже стоит. Я не могу это есть. Не могу. Воздухом выворачивает. Даже сам запах вызывает желание блевать, но я уже опустошён. Рвота сухая. Меня рвёт собственной злостью, собственной ненавистью, собственным страхом. Какого чёрта я здесь? Почему?
Черви. Я чувствую, как они ползают под кожей. Чёртовы гусеницы, блядь. Они медленно точат мои нервы, грызут меня изнутри. Они подбираются к сердцу. Лезут под ногти, через глаза, в уши. Меня жрут заживо. Я вижу их, чёрт возьми. Прямо перед собой. Они смеются. Эти твари с лицами Валида. Какого хера они все на него похожи? Почему Валид?! Я убил его. Я же убил его! И он всё равно здесь. Твари смеются, ползают вокруг меня, с лицами мертвецов, уроды чёртовы. Как будто они радуются тому, что я умираю.
Крики. Я кричу. Нет. Я не кричу, я вою. Рычу, как зверь, как больной пёс, которого загнали в угол. Голос уже не мой. Он рвётся, сипит. Хриплый, пустой, как порванные струны. Глотка пылает огнём. Я чувствую, что если закричу ещё раз, связки просто порвутся. Но кричу. Я кричу в эту пустоту, потому что больше не могу. Ору на весь подвал, как сумасшедший, потому что иначе я сдохну от этого молчания.
Ногти. Я рву их. Под корень. В стену пальцами. Ногти заходят под штукатурку, ломаются, кровь заливает пальцы. Больно? Больно! Но боль — это единственное, что напоминает мне, что я ещё жив. Жив, чёрт возьми! Волосы. Я дёргаю их, сдираю с кожи. Пучками. Они падают на грязный пол. Голова горит. Пальцы ломаются, один за другим, как веточки, хрустят. Я ударяю их о стену, потому что не могу остановиться. Ненависть к себе так велика, что я готов разорвать себя на куски. Ломаю их, сжимаю в кулаки, бью об пол, об стену, об всё, что можно. Меня скручивает. Кишки сворачиваются в узел. Боль. Я не могу дышать. Я захлебываюсь собственным воздухом. Суки с лицами мертвецов ржут надо мной. Они везде. Они хотят меня добить, но я не сдаюсь. Я не сдохну. Блевотина в миске остаётся нетронутой. Еда будто гниёт у меня на глазах, превращается в нечто омерзительное, мерзкое, как всё внутри меня. Я не хочу её. Меня выворачивает наизнанку только от мысли, что нужно её съесть.
Головой о стену. Я бьюсь ею снова и снова. До крови. До ран. Я чувствую, как череп дрожит от ударов, но это ничего. Лишь бы заглушить этот гул в голове. Лишь бы убить в себе боль. Я хочу, чтобы хоть на секунду всё затихло. Остановилось.
Но этого не происходит. Черт.
Мозг играет со мной злые шутки. В углу комнаты — мертвецы. Они смотрят на меня пустыми глазами, из их ртов торчат гнилые зубы. Они медленно приближаются.
— Убирайтесь на хер! — сиплю, но не могу даже двигаться. Парализован. Черт.
Меня вывернуло. На пол. Грязь, дерьмо и кровь. Это всё, что у меня есть.Тяга. Я хочу дозу. Хочу сильно, как никогда. Меня ломает так, что воздух кажется ненастоящим. Вены горят, как будто их залили кислотой. Хочу дотронуться до иглы, до порошка, до чёртового чего угодно. Лишь бы прекратить этот ад. Я держусь за стену, потому что иначе рухну. Но цепь на ноге натянута так, что не позволяет мне даже шагнуть вперёд.
— Давай, тварь. Сдохни. — бормочу сам себе.
Глава 4
Тяга накрывает, как волна. Больше не могу.
Но я сжимаю зубы. До хруста. Челюсть ломит. Придётся сдержаться. Придётся пройти через это дерьмо. Я выдержу
Держусь. Челюсть сведена. Хрустит кость. Зубы стискиваются так, что кажется, ещё секунда — и начну грызть свои же десны, лишь бы не потерять контроль. Нахер эти дозы. Нахер это всё. Я справлюсь. Меня трясёт. Как будто все нервы в теле тянут за ниточки, сводя каждый мускул до боли. Хочется рвать себя на куски. Вырвать изнутри этот зуд, эту дрожь, этот ебучий наркотический голод. Но это не убьёт тягу. Это только усилит её. Я сжимаюсь в комок, как зверь в клетке, обхватываю голову руками, пальцы всё ещё окровавлены, ногти сломаны. Тело больше не моё. Меня ломает, как старую, ржавую машину, выбивает каждую деталь. Но я не сдамся.
Воспоминания хлещут, как плётка по голой спине. Её лицо. Её голос. Алиса. Она всегда была во мне. И вот сейчас, в этой грёбаной клетке, в этой грёбаной ломке, я держусь только за одно — за её образ. За то, что я должен выбраться, должен её увидеть.
Доза... Этот мерзкий голос внутри меня. Он снова и снова требует. Кричит, шепчет, соблазняет. Всего одна доза. Один укол. Один чёртов порошок. «Дождись когда придет дед, убей его, выберись наружу и найди чертовую дозу…и это не кокс, Маратик, это герыч…Мадина давно посадила тебя на герыч…Не соскочишь. Возьмешь дозу, станет легче, заживееешь…Давай, Маратик, давай». Голосос Шаха….
Нет. Я завязал. Я не вернусь назад. Заткнись мразь! ЗАТКНИСЬ! Никакой дозы на хуй!
«СДОХНЕШЬ»…лучше сдохнуть!
Тошнота. Меня выворачивает наизнанку. Я сползаю к ведру, которое стоит в углу. Гадость. Смрад. Это ведро — как символ всего, что случилось со мной. Опустился до уровня животного. Блюю в это чёртово ведро, как дикое животное в клетке. Чувство унижения добавляется к боли. Какого чёрта я дошёл до такого?
Ладно. Тошнота прошла.
Ноги не слушаются. Мышцы, кажется, вообще перестали существовать. Я пытаюсь подняться, но как будто каждое движение — это война. Боль распространяется по всему телу, как лавина. Но я сжимаю зубы и встаю. Я жив.
Знаете, что самое худшее? Кошмары. Шамиль. Мой мальчик. Снова вижу его. Опять эти обугленные деревья, дома, пепел. И он стоит там, босой. Одежда чистая, а ноги грязные, обожжённые.
— Папа! — шепчет он. — Ты меня не нашёл...
— Я найду тебя. — пытаюсь кричать, но голос срывается на хрип. — Я найду, малыш!
Но всё, что я могу — это тянуть руки в пустоту. И эта пустота медленно меня поглощает.Я проклинаю себя. За всё. За каждый грёбаный выбор, который сделал. За каждый удар, каждую проигранную секунду. Ведро снова зовёт. Меня снова тошнит. Я бросаюсь к нему, согнувшись, будто меня продырявили. Блюю снова, уже без рвоты, без жидкости. Просто вырываю из себя всё, что осталось. Медленно, очень медленно дыхание выравнивается. Я справляюсь. Хотя бы на этом этапе. Сижу, прислонившись к стене. Пот стекает с меня струйками, как в самый жаркий день лета. Рубаха насквозь промокла. На полу остаются пятна. Меня бьёт дрожь. Сводит скулы, но я ещё жив.
Жив... но зачем?
Тяга к наркотику — это будто смерть наяву. Она не отпускает. Ты чувствуешь, как каждая клетка твоего тела требует эту дрянь. Как будто в тебе проснулась ещё одна сущность, которая жрёт тебя изнутри, издевается над тобой. Но я не поддамся. Нет.
Я знал, что будет ад. Но это хуже, чем я представлял. Намного хуже. Голова болит. Всё болит. Чёртово тело будто ломает само себя. Я чувствую, как мозг плавится от боли. Как сердце стучит так сильно, что кажется, оно взорвётся в любой момент.
Но я всё ещё жив.
Встаю. Руки дрожат. Ноги подгибаются. Но я поднимаюсь. Стою. И этот ебучий подвал — не моя могила. Сколько я здесь? Три дня? Неделя? Месяц? Я не знаю. Время давно перестало существовать. Только этот ржавый свет из крошечного окна. Только этот грёбаный подвал. И больше ничего. Меня всё ещё ломает, но уже не так сильно. Чистка прошла. Почти. Осталось добить эту дрянь. Добить её в себе. Вздох. Мир вокруг пустой. И вдруг понимаю. Я выжил.