Она поймала себя на том, что говорит это слишком убедительно. Так убеждают себя люди, которые уже подозревают, что бред может оказаться правдой.
Лиза посмотрела на часы. Два часа ночи.
— Я просто лягу, — сказала она. — Потому что я устала. И всё. И завтра я буду нормальной. И буду смеяться над собой. И… и…
Она не договорила. Потому что почувствовала, как усталость накатывает резко, тяжело, будто кто-то выключил в ней питание.
Лиза взяла брошь в руку — как будто подсознание само решило, что так безопаснее. И пошла в спальню.
Легла. Не раздеваясь до конца. Только скинула комбинезон, осталась в майке и шортах. Подтянула одеяло.
Брошь лежала у неё в ладони, холодная, как камень на морском берегу.
— Если я проснусь в прошлом, — пробормотала Лиза, — то первым делом… первым делом я найду человека, который умеет объяснять, что здесь происходит. Вторым делом — украду нормальное платье. Третьим — буду плакать. Четвёртым — буду делать вид, что не плачу. И да, надо было слушать маму. Она говорила: «История пригодится». Вот пригодилась. Прямо сейчас.
Её глаза закрылись сами.
И в тот момент, когда сон окончательно забрал её, Лиза успела подумать последнюю мысль — злую и смешную:
Ну если уж я попаду в прошлое, пусть там будет хотя бы нормальный сервис. Потому что я за это платить не собираюсь.
…Она проснулась от запаха.
Не чая. Не кондиционера. Не её уютной квартиры.
Запах был другой: влажный, лекарственный, терпкий — травы, воск, дерево. И ещё — холод. Такой, какой бывает не от открытого окна, а от отсутствия центрального отопления как явления.
Лиза резко открыла глаза.
Над ней был потолок. Низкий. Деревянный. С балками.
Она вдохнула и почувствовала, как сердце делает в груди кульбит.
— Нет… — прошептала она. — Нет. Пожалуйста, нет.
Она попыталась пошевелиться — и ощутила, что на ней другая ткань. Слишком грубая. Слишком тяжёлая.
Лиза подняла руку.
Броши не было.
И вот тогда, впервые за многие годы, она действительно испугалась.
— Вот блин… — выдохнула она, и голос прозвучал чужим. Слишком мягким. Слишком не её.
За дверью послышались шаги. Шорох. Голос — женский, спокойный:
— Госпожа Елизавета… вы очнулись?
Лиза уставилась в потолок и подумала только одно — совершенно честно, совершенно по-человечески:
Ну всё. Лиза. Поздравляю. Ты просила приключений — получай. И да. Надо было читать эти чёртовы книги про попаданок. Хотя бы одну. Чтобы знать, где тут выход и кому предъявлять претензии.
Глава 1.
Глава 1
Первое, что ударило в нос, — не запах. Холод. Настоящий, сырой, плотный, как мокрая шерсть на плечах. Такой холод не живёт в современных квартирах — он либо в подвалах, либо в древних камнях, которые помнят больше, чем любой архив.
Елизавета открыла глаза резко, будто вынырнула из воды. И тут же пожалела. Свет был тусклым, желтоватым — от свечи или лампады. Потолок низкий, деревянные балки, местами потемневшие от времени. Тишина — не привычная «всё выключено», а монастырская, где слышно, как воздух двигается. В этой тишине громко стучало сердце.
Она лежала на узкой кровати, на грубой простыне, которая цепляла кожу так, будто ткань не ткали, а шили из старого мешка. Под спиной — доски. Под одеялом — тяжесть, неприятная, как чужая одежда на голое тело. Запах воска, чего-то травяного и влажного дерева. Где-то рядом — вода: холодная, металлическая по запаху.
Елизавета не пошевелилась.
Лиза. Не дёргайся. Сначала — глазами. Потом — руками. Потом — паника. Если будет время.
Она моргнула, раз, другой. Картинка не исчезла. Не расплылась. Не «привет, сон». Нет. Всё было слишком отчётливо.
Справа — небольшой столик, на нём подсвечник и огарок свечи, рядом — глиняная кружка, миска с чем-то, что пахло хлебом и луком. У стены — таз для умывания, вода в нём блестела чёрным зеркалом. Над тазом — маленькое зеркало в металлической оправе. Слева — полка, на ней аккуратно сложены два полотенца и… книги? Или тетради в кожаных обложках.
На полу — коврик, выцветший, как память.
У двери — тень. Чуть заметное движение.
Елизавета почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она всё ещё лежала, не моргая, будто могла притвориться мёртвой и тогда всё рассосётся само.
Это либо очень дорогая реконструкция, либо…
Мысль об «либо» она не закончила. В голове вспыхнуло: коробка, ларец, холодная тяжесть броши в ладони. Гравировка. Имя. Екатерина.
Елизавета проглотила слюну. Горло было сухим. Как после бессонной ночи, когда ты пил только злость и кофе.
Брошь.
Она заставила себя пошевелить пальцами. Рука лежала на одеяле, бледная, тонкая, но… не её.
Ногти короткие, неровные, ломкие, как у человека, который неделю копал землю. Кожа — сухая, местами огрубевшая. На костяшках — мелкие трещинки.
Елизавета резко втянула воздух.
Нет. Это не мой маникюр. Это даже не мой кошмар.
Она села рывком — и мир качнулся. В ушах зашумело. Ткань на груди тяжело опала, а рукава потянулись, будто её завернули в чужой мешок.
Её взгляд бросился на ладонь. Пусто.
Броши не было.
Это стало той самой точкой, где страх перестаёт быть абстракцией.
Елизавета встала, шатаясь, и почти упала обратно, но удержалась. Ноги были босые, ступни — холодные. Она лихорадочно оглядела кровать, подушки, простыню. Откинула одеяло, как будто под ним могла лежать её прежняя жизнь. Засунула руку под матрас — грубый, набитый соломой. Солома колола ладонь.
Броши не было.
Она резко опустилась на колени, заглянула под кровать. Там было только темно и пыльно.