Когда от тела не осталось и тени, ствол чуть расправился. На месте, где ещё миг назад была грудь воина, проступил едва заметный рисунок — как годовые кольца, но более плотные. Внутрь ушёл ещё один.
— Помнит, — тихо сказал кто-то за моей спиной.
Остальных двоих приняли соседние стволы. Каждый раз всё повторялось: надрез, лёгкое подрагивание, медленное втягивание. Вторая усыпальница светилась уже ярче, её корни под ногами чуть вибрировали. Третья, напротив, долго не отзывалась, кора затягивалась под ножом, и только когда Рилдар, склонив голову, прошептал какие-то слова, на которые отзывался сам лес, дерево нехотя распахнулось. Впитывая последнего, оно застонало глухо, и от этого звука холод пробежал у меня по спине.
Пока деревья «хоронили», эльфы пели и делали какие-то круговые движения руками возле груди, которые я пытался повторять. Без музыки, без плясок. Глухой, низкий напев, больше похожий на разговор, растянутый на одну мелодию. Слова я понимал лишь частично: про путь под корой, про соки, несущие память, про корни, уходящие к подземным рекам. В голосах не было ни истерики, ни всхлипов — только усталое, упрямое принятие. Умирать — значит становиться частью леса, становиться кольцом в стволе.
* * *
Когда мы возвращались, солнце-Стяг уже поднялся выше, тускло проникая сквозь корявые кроны. Я шёл уже увереннее, головокружение стало терпимым. Периодически меня тащили на носилках, особенно под вечер. Хоть какое-то облегчение.
Улучив момент на привале, я подошёл к носилкам отца. Тело Илидора лежало закутанное в плащ, будто он просто уснул после долгого боя. Я открыл капюшон. Кожа под скулами стала землистой, а губы чуть посинели. Поколебавшись, я откинул край плаща, открывая плечи, грудь, живот… Рана, разорвавшая его пополам, была перевязана и скрыта под слоями ткани; видимых следов почти не осталось, если не считать бледности.
Воспоминания ворвались в сознание резко и внезапно.
Маленький Эригон — тогда ещё едва доставал отцу до груди — стоит на самой опушке Элларийской рощи. Ветки там переплетены так густо, что внутри всегда полумрак. Детей туда не пускают одних. И Эригон делает шаг назад, потому что из тени дохнуло прохладой, и в ней послышался шорох, очень похожий на чьё-то дыхание.
— Боишься? — голос Илидора звучал мягко, без насмешки.
Я, шмыгнув носом, упрямо молчал.
Отец присел рядом, положил ладонь мне на затылок.
— Бояться — это нормально, — сказал он. — Ненормально делать вид, что не боишься, и лезть вперёд с закрытыми глазами. Лес не любит лишней храбрости. Он любит тех, кто смотрит и слушает.
Он поднял с земли веточку, сломал её пополам. Потом сорвал целую горсть ростков, дал её мне. Я попытался сломать и не смог.
— Ты понял? — продолжал он. — Поодиночке — мы никто. Вместе — мы сила!
Я стоял, прижавшись к его колену, и слушал. Шелест травы и листьев, далёкий стук древесного душегуба… Мир, который живёт по своим правилам и не знает, кто ты — сын вождя или последний нищий.
— Запомни, — сказал Илидор. — Быть старшим — не значит идти первым в темноту, делая вид, что там светло. Это значит первым признать, что темно, и найти дорогу, чтобы за тобой могли идти другие. Даже если ноги дрожат.
Я моргнул, возвращаясь в настоящее. Передо мной лежал тот самый эльф, который тогда держал меня за плечи и учил слушать рощу. Теперь он сам шёл в темноту, куда я его уже не мог проводить.
Своего отца из прошлой земной жизни я никогда не знал. И этот эльф был для меня теперь тем единственным.
— Ноги дрожат, отец, — тихо признался я, не стесняясь этого слова. — Но дорогу теперь искать придётся мне.
Никто не услышал. Воины спорили о маршруте, кто-то проверял ремни доспехов. Лес вокруг что-то шептал, но я пока не понимал его языка.
* * *
Мы углублялись в лес, и привычные хвойники, чьего названия я не знал, сменялись более причудливыми формами. Здесь росли деревья с двухцветной листвой: одна сторона листа была тёмно-зелёной, другая — почти белой. При малейшем ветре кроны переливались, как волны. Между стволами тянулись полупрозрачные лианы, в которых мерцали слабые огоньки — то ли насекомые, то ли какой-то местный гриб. Прямо фильм «Аватар» Кэмерона…
Птицы тоже были не такими, к каким я привык. Какие-то серые, с раздвоенными хвостами, сидели на самых верхних ветвях и издавали звуки, схожие с коротким смехом. Другие, с широкими крыльями и полосатым оперением, бесшумно скользили между стволами, будто тени.
Иногда тропа шла по огромным корням, вздувшимся над землёй в целые тропы. Рилдар ругался, остальные молчали, ловко перескакивая с одного сочленения на другой.
К вечеру лес начал редеть. Между деревьями стали мелькать просветы, куда проникал тусклый, мутный свет. Воздух изменился: запах сырости и хвои уступил место желтоватой пыли, сухой и слегка горькой.
И уже в лучах заходящего Стяга мы вышли в предместья города. Тропы превратились в узкие грунтовки, из кустов внезапно появился патруль — двое эльфов в странных плащах в стиле «хамелеон». Они практически сливались с окружающей растительностью и, если бы сами не вышли нам навстречу, я бы их даже не заметил. Поставил себе галочку в уме: спросить Рилдара, почему у нас нет таких плащей.
Там, где лес окончательно отступил, над склонами холмов вырос Митриим. Судя по тому, что я видел, это был не просто город, выстроенный на лоне природы, а сама природа, принявшая форму города. Исполинские, вековые деревья служили стенами, их корни толщиной с башни уходили в землю, а кроны образовывали естественные своды над улицами. Здания, судя по всему, здесь не строили, а «выращивали», придавая стволам и ветвям нужные очертания. Улицы из странной блестящей древесины, мосты, сплетённые из живых лиан, башни, состоявшие из гигантских деревьев, чью крону едва было видно в вышине. А какой тут был воздух! Смесь цветущих трав, цветов, растений…
Ещё на подходе к городу я заметил первые тревожные знаки. Некоторые рощи вдоль тракта, ведущего к внешним воротам, стояли мёртвыми. Их кора потрескалась и почернела, листья опали, оставив лишь сухие, ломкие ветви, царапающие тусклое небо. Там, где когда-то зеленела молодая поросль, теперь виднелись уродливые наросты, похожие на чёрную плесень. Она покрывала стволы, оплетала лианы, проникала даже в землю, делая её бугристой и зловещей. Казалось, эта зараза дышит, медленно разрастаясь, поглощая