Я оставил испанца и пятьдесят стрелков занимать оборону во дворике. Сам же, вместе с мушкетёрами, и ещё пятьюдесятью гасконцами, побежал на стену. Убитых было много, немцы и стрельцы не щадили друг друга. Мы добрались до участка, где все ещё велись бои. Стальная решетка разделяла оставшихся немцев и московских стрельцов.
Первые вели непрерывный огонь, вторые как могли, отстреливались из пистолетов. Но спрятаться от вражеских пуль было негде и ситуация оказалась патовая. Все заняли укрытия, стреляли вслепую и, разумеется, попадали куда угодно, только не друг в друга.
— Вот у меня вопрос, — сказал я, добравшись до наших позиций.
Мушкетёры переглянулись.
— Ну давай, задавай, — настороженно произнёс д’Арамитц.
— Почему мы никогда не берём ручные бомбы⁈
— Я, кстати, видел такие у стрельцов, — пробормотал де Порто. — Но не наших, а тех, что возле стены были.
Я вздохнул. Выбора у нас всё равно не было.
— Пистолеты заряжены? — спросил я и у мушкетёров, и у гасконцев.
Ответил мне утвердительный рёв.
— Де Порто, мы тебя прикроем, — усмехнулся я.
И потом, первым побежал к решётке. Как только высунулся первый немец, я выстрелил. А затем и остальные гасконцы, следовавшие за мной, открыли огонь. Немцы не могли высунуться. Любая попытка разбивалась о меткую прицельную стрельбу гасконцев.
Де Порто приблизился к нам, когда немцы бросились внутрь ближайшего зубца. Здоровяк покраснел, пока поднимал решётку. Вены на его шее вздулись, на лице выступил пот. Кто-то из отступающих немцев заметил его.
Обернулся, начал заряжать мушкет. Я был быстрее и мой пистолет уже был заряжен. Просунув руку через решетку, я выстрелил. Немец упал как раз в тот момент, когда под решёткой проскользнул Арман д’Атос.
Уже не двадцатилетний, но всё равно юркий и ловкий, он с легкостью проделал этот трюк. А затем поднял решётку со своей стороны. Гасконцы и стрельцы поспешили занять позиции.
Мы вбежали на крышу зубца, но никого там не нашли. Я послал стрельцов дальше по стене, а сам, вместе с гасконцами, побежал вниз. К своему удивлению, больше сопротивления я не встречал. Немцы бежали.
— Эй, Шарль! — крикнул мне отставший де Порто. Я обернулся.
— Что случилось?
— Вернись сюда!
Я пожал плечами и подошёл к здоровяку. Он как раз стоял у нехитрых укреплений, что противник возвёл перед железной решёткой. Де Порто указал шпагой на один из трупов и сказал:
— Это Корф. Я разок виделся с ним, ещё до Фландрии.
— Корф?
— Командир этих имперцев, — кивнул де Порто.
Я тогда понял, почему враг всё-таки дрогнул и сбежал.
— Ну, помолимся за него потом.
Я выглянул с зубца. Стрельцы и ратники были уже на многих стенах. Мы смогли перебить большую часть немцев Корфа и занять Королевский вал. Это наверняка помогло нашим основным силам, поскольку отступление так и не протрубили. Наоборот, несмотря на обваленную в одном месте стену, штурм становился всё яростнее.
Отбить последний зубец было уже совсем не сложно. Боевой дух защитников крепости уже был ниже плинтуса. От немецких полков остались только единицы, которые легко сдавались в плен.
Когда весь Королевский вал уже был в наших руках, стрельцы уже спустились со стены и открыли Копытинские ворота. Вражеская кавалерия не успела их остановить и теперь в крепость на полном ходу влетела наша.
Началась яростная рубка, в которой мы уже не успели принять участие. Поляки были опрокинуты и смяты ещё до того, как мы спустились со стены. Всё что было после этого — методичная и ожесточенная зачистка.
Наши мстили врагу за убитых на стене товарищей. Враг понимал, что пощады не будет и лишь малая горсточка сможет спастись. К чести Алексея Михайловича, он сразу же принял капитуляцию. Разумеется, тех золотых условий, что Царь предлагал в начале осады, поляки могли не ждать. Никто бы уже не отпустил их домой, с оружием и лошадьми.
Пленных оказалось больше полутора тысяч. Это, наверное, хорошо. Позже, Алмаз сказал мне, что крепость защищало около трёх с половиной тысяч человек. Большая часть пленных была ранена. Царь велел собрать полевой госпиталь, или как бы его там не называли в XVII веке. Суть одна: раненых сложили в старой казарме, приставили к ним цирюльников и священников.
Вечером после конца осады, когда большая суеты уже улеглась, я подошёл к Алмазу. Он был на полевой кухне. Не кашеварил, конечно же, но с интересом наблюдал за пленным поварёнком.
— Представляешь, запасы у них хорошие были. Мальчишка Алексею Михайловичу бигос делает, — усмехнулся в усы царский дипломат.
— Не боитесь, что отравит? — спросил я. Поварёнок вздрогнул.
— Нет, нет, вы что, пан мушкетёр, — запричитал он. Алмаз только рассмеялся.
— Не боюсь, я же здесь.
— Я хотел бы поговорить с вами о моей встрече с…
— А будешь отвлекать меня, мальчонка может и мышьяка присыпать.
— Да нет у меня мышьяка! — поварёнок чуть было не заплакал. Алмаз похлопал его по плечу, совсем по-отечески.
Я уходить не стал. Тогда глава Посольского приказа смерил меня доброжелательным взглядом и указал рукой на один из больших деревянных столов. Те стояли прямо посреди внутреннего двора, окружая полевую кухню. За столом уже сидело двое. Мужчина одетый по европейской моде и ещё один стрелецкий голова. Я подошёл к ним и подмёл пол шляпой.
— Мы не были представлены, — сказал я по-русски. — Шевалье Шарль д’Артаньян.
Стрелец поднялся на ноги и протянул мне руку.
— Матвеев, значит, — улыбнулся мужчина с густой окладистой бородой. — Артамон Сергеевич.
— Приятно познакомиться, — мы обменялись рукопожатиями.
Мужчина, одетый по европейской моде, поднялся на ноги. Он тоже взмахнул шляпой и сказал по-французски:
— Александер Лесли оф Крихи оф Охинтул, — с гордостью произнёс он. — Добро пожаловать, шевалье.
— Шотландия? — понял я, присаживаясь за стол.
Лесли кивнул.
— Как дела на родине?
— Неплохо, но война всё тлеет, — вздохнул шотландец. — Чёртовы ирланды, неугомонные сукины дети.
— А с ними что? — поинтересовался Матвеев. Я попытался сдержать смех.
— Да все же думали, что они по зову веры Короля поддержат, — пожал плечами Александандер Лесли. — А им, ну, положим лет пять назад. Не