Я решил не покидать Псков, пока не получу ответное письмо от Трубецкого. Неделя пролетела незаметно. Гасконские стрелки не патрулировали улицы — народ мог бы не оценить такого манёвра. Но мы были на стороже. Стрельцы вели себя прилично, а через неделю, прибыл Зубов. Он лично принёс послание от Трубецкого. Дворянин благодарил меня за службу и соглашался помиловать стрельцов. Бунт, поднятый на шведские деньги, был подавлен. Мне полагался небольшой отпуск.
Только после этого, весь остальной отряд гасконских стрелков прошёл через ворота Пскова. Мне не хотелось лишний раз будоражить местное население. Но благодаря авторитету Зубова, каких бы то ни было проблем удалось избежать. Ещё одна неделя пролетела почти незаметно. Я целиком посвятил её жене и дочери. Даже с мушкетёрами виделся всего раз или два, когда нужно было обсудить дальнейшие планы. Параллельно, я изучал жизнь горожан. И, куда важнее, жизнь крепостных.
Их окончательно прикрепили к хозяевам и земле совсем недавно. Многие ещё не понимали масштаба этого бедствия, но я-то знал. Через три сотни лет, это решение приведёт к кровавой бане. В которой, конечно же, будет выковано новое и куда лучшее государство. Прямо сейчас я ничего не мог поделать, но всё равно всё чаще и чаще думал об этой проблеме. Мне оставалось только набрасывать на листах бумаги планы и чертежи. Ответ то был один, и лежал он на поверхности: индустриализация. Вот только хватит ли мне на неё ресурсов?
В любом случае, неделя объятий с женой и игр с дочерью прошла. Зубов пришёл к нам с новым донесением. Алмаз смог заключить перемирие с Речью Посполитой. Пока об этом знали немногие. Царь не хотел, чтобы информация разлетелась по стране раньше времени. Не хотел, чтобы шведские шпионы обо всё узнали сразу. Хотя, я и был уверен в том, что люди Карла X буквально везде. И утаить от них успешные переговоры будет невозможно. Всё же, воля Царя оставалась волей Царя.
Мне нужно было собрать моих людей и отправиться в Изборск. Там мы должны соединиться с основными «северными силами», во главе с Алексеем Михайловичем. И уже вместе двигаться дальше, через Печоры. Нашими целями были Нейгаузен и Дерпт. Крупные приграничные крепости Швеции. Зубов, к сожалению, оставался в Пскове. Пока не пришлют нового стрелецкого голову. Судя по всему, сам Дмитрий Иванович не слишком то был этим опечален. Здоровье (и душевное, в том числе) племяшки сейчас было для него на первом месте. А вот я сразу понял, что буду сильно скучать по этому удалому стрельцу.
Мы тепло попрощались, а потом я отправился в путь. Мушкетёры, наоборот, были только рады оставить скучный для них Псков. Незнакомая культура уже начинала давить на моих боевых товарищей. Я понимал, что своими они в России вряд ли станут. Зато в военных походах они чувствовали себя как дома. Особенно весел был Анри д’Арамитц. Уже в Изборске, я даже спросил у него:
— Мы ведь не будем идти через польские земли, дружище. Откуда столько радости?
— Рано или поздно мы прижмём Карла с двух сторон, — улыбнулся гугенот. — Даст Бог, Эльжбета будет там с отцом.
Я кивнул. Надежду у влюблённого никто не сможет отнять. Мы соединились с царским войском в Изборске, но из знакомых лиц был лишь шотландец Лесли. Остальных я или не знал вовсе, или практически не общался с ними во время походов на Смоленск и Витебск. Лесли рассказал, что Алмаз и Алексей Михайлович задержались в Речи Посполитой. Трубецкой по-прежнему вёл войско, но мы не виделись. Дворянин был занят своими делами, и в целом, меня это полностью устраивало.
Остановка в Печорах также не заняла много времени и наконец, мы были у Нейгаузена. К моему удивлению, никто не просил меня «отпереть» крепость. Хотя уже все в войске знали о том, что если с ними Шевалье, то падут любые стены. Скорее всего, это было связано с тем, что уверенные в себе шведы решили встретить нас в поле.
Мы выстроились в боевые порядки. Трубецкой поставил нас в центр, а уже за нами расположил стрельцов. Не всех — один или два приказа остались в резерве. Говоря нас, я имею в виду все полки иноземного строя. Я настоял на том, чтобы впереди были именно гасконские стрелки. Наши ружья давали решительнейшее преимущество в силе, а значит огневой бой точно должен был остаться за нами. С флангов Трубецкой разместил кавалерию. На правом поместную конницу. На левом — рейтар и драгунов.
Позади нас располагалась полевая артиллерия, но чудес от неё ничего не ждали. Ни мы, ни шведы. Последние, кстати, выстроились примерно также, как и мы. Впрочем, вся Европа так строилась. Пехота в центре, и кавалерийские крылья. Разница была в том, что в центре у шведов были смешанные полки. Мушкетёры и пикинёры стояли бок о бок, готовые ко всем вызовам. На правом фланге у них стояли рейтары, а на левом лёгкая конница. Получалось почти зеркально. И конечно же, первой заговорила артиллерия.
Ядра ударили метрах в ста от нас, и тогда Трубецкой скомандовал полное наступление. Наша артиллерия, внезапно, начала разворачиваться. Я этого не заметил, но услышал кто-то из задних рядов и шепот пробежался по всей огромной колонне. Мы зашагали в ногу, выставив перед собой ружья и готовые к стрельбе. Барабаны били, помогая поддерживать шаг, позиция врага приближались. Я понял, что кроме Рокруа, да нескольких мелких стычек во Фландрии, почти не ходил в полевые сражения. Тем более, в первых рядах. Но бояться было нечего. Один раз я уже умер, так что, стоило ли бояться, если Судьба придёт забрать должок?
Очередное ядро пробило брешь в наших рядах. Трое или четверо гасконцев осталось лежать, меня забрызгало землёй и кровью. Но до врага оставалось ещё приличное расстояние. Меня охватило какое-то непривычное спокойствие и равнодушие. Раньше я всегда чувствовал горячку боя. Тело д’Артаньяна лихо выплёскивало адреналин, я горел битвой и радовался сражению. Сейчас же, я думал только о том, что впереди враг и мне нужно поскорее закончить эту битву. Чтобы вернуться к чему-то более важному.
Как оказалось, Трубецкой был мужиком весьма смышлёным. Он всё про нас узнал и наши ружья.