— Русские угостили. Говорят, дорогая штука.
— Тебе вкус нравится? — усмехнулся я.
— Горячая трава, — пожал плечами Анри. — Они его молоком разбавляют, но я не решился.
— Тебе тоже не спится?
— Пару часов смог вздремнуть. А вот на тебе лица нет.
Я вздохнул и снова посмотрел на Нейгаузен.
— Раньше это казалось мне хорошей идеей. Шведский поход, Москва. А сегодня мы похоронили… сколько наших? Не меньше тридцати гасконцев. Может пятьдесят.
— В Испании было хуже, — тихо сказал гугенот.
Я посмотрел на него. Мужчина старел также быстро, как и я. Заметив мой взгляд он улыбнулся. Не холодной улыбкой хищника, а совсем по-человечески. Он сказал:
— Тебя просто выбил из колеи Псков. Я понимаю, Шарль. Анна ведь всегда оставалась в безопасности, в какие бы приключения ты не лез. А там… ты рисковал всем, что любишь. Такое не проходит бесследно.
— И что ты мне посоветуешь, старый друг? — усмехнулся я.
— Вспомнить о том, ради чего ты всё это начал. Ещё во Фландрии, — ответил Анри. Он сделал глоток чая, а потом скривился. — Почему такой горячий!
Я рассмеялся, а потом поглядел на даточных людей. Они безропотно рыли рвы и строили укрепления. Сколько из них были крепостными? Я вспомнил, как наладил жизнь простолюдинов в Гаскони. Всего одно «градообразующее» предприятие, и у всех есть что-то, что даже в моём времени напоминало бы достойную жизнь. Конечно, в масштабах Франции я этого провернуть не смог. Я даже не пытался, занятый своими мыслями о возвращении домой. Но вот я дома. Значит нужно было брать себя в руки. Я положил руку на плечо Анри и сказал:
— Ты прав. Нужно поскорее выиграть эту войну и заняться делом.
* * *
Осада не затянулась. Трубецкой сказал, что пока можно обойтись без штурма. В регионе не было другой армии шведов, чтобы прийти на помощь Нейгаузену. Основная часть сейчас вонзалась с поляками, ещё одну группировку связал Алексей Михайлович. Те, что остались в крепости, могли надеяться только на смелые вылазки и попытки уничтожить нашу артиллерию. К сожалению, для них, обе попытки были отбиты гасконскими стрелками. Трубецкой настоял на том, чтобы они охраняли наши орудия.
К концу первой недели осады, когда в городе уже должен был начаться голод, я сам пришёл к дворянину. Разумеется, сделав несколько весьма важных приготовлений. В первую очередь, я отправил Диего домой, с письмом. Письмо предназначалось нашим оружейникам. Я был готов передать секрет ружей Его Величеству Людовику. Во вторую, я собрал все стволы, что уже были без надобности. Мёртвым. Их сложили в обоз и пока они ждали своего часа.
Трубецкой встретил меня с самодовольной улыбкой и предложил усесться за стол. Там уже стоял котелок с чаем. Я попытался вспомнить, когда изобрели самовары, но так и не смог. Скорее всего, их время ещё не пришло.
— Я думал, на столе будет водка, — усмехнулся я, усаживаясь за стол.
— Это можно после осады, — ответил дворянин.
— У нас осталось пятьдесят ружей. Ну, сорок с чем-то. Тридцать осталось от убитых, ещё с дюжину от раненых. Я хотел бы передать их вашим людям.
— Слышал я про эти ружья. Не боитесь, шевалье? — Трубецкой лукаво улыбнулся. Я пожал плечами.
— Я всё равно передам их Алексею Михайловичу, когда встретимся, — сказал я.
— Если мы с таким оружием дойдём до Франции?
— Вы не в том экономическом положении, — вздохнул я. — К тому же, рано или поздно, такие ружья появятся у всех.
— Ваш Король простит вас за это?
— Или да, или нет. Что я могу с этим поделать? Вы принимаете мой подарок?
— Подарок? Я-то думал, шевалье, вы попросите у меня что-то взамен.
Я взялся за кружку и налил себе чая из котелка. На столе также стояла и крынка с молоком. Я не смог отказать себе в удовольствии и разбавил чай. Вкус был насыщенным, но куда более терпким и горьким, чем я привык. Не чета пакетированному.
— Вы же не торгуете с Индией? — спросил я.
— С Индийским государством? — покачал головой Трубецкой. — Нет, шевалье. А к чему вопрос?
— Откуда тогда чай?
— Вестимо откуда, от монголов. Они и возят, — улыбнулся дворянин.
— Значит китайский, — я с наслаждением сделал ещё несколько глотков. — Возвращаясь к вашему вопросу. Я ничего от вас не попрошу.
— Тогда я озадачен вдвойне. И мне это не нравится.
— Бойтесь данайцев, дары приносящих? — усмехнулся я.
Трубецкой посмотрел на меня с недоумением. Через мгновение до меня дошло. Тут никто не читал на латыни, а значит, вряд ли изучал бы Гомера. Так что, цитата, вполне уместная в Париже, тут была ни к селу, ни к городу. Тогда я сказал:
— Понимаю вашу подозрительность. Даю слово чести дворянина, что раздаю ружья только затем, чтобы поскорее покончить с этой войной…
— На которой вы и настояли.
— И уже у Алексея Михайловича просить милости, — закончил я.
Трубецкой усмехнулся. Он также налил себе чай и минут пятнадцать мы просто болтали о пустяках. Я старался не касаться экономических тем, но пару раз не удержался. Спросил про плодородные земли, про мануфактуры. Ну, всё то, что могло меня заинтересовать. Трубецкой сразу сообразил, что я буду просить у Царя какой-то земельный надел. Пообещал замолвить за меня словечко. После этого, мы пожали друг другу руки, и я отправился к гасконцам. Обоз с ружьями мы передали Трубецкому в тот же день.
Ещё через неделю, гарнизон Нейгаузена решил сдаться. Предложение Трубецкого было лишь чуть менее щедрым, чем-то, что Алексей Михайлович сделал гарнизону Смоленска. Солдаты и офицеры могли свободно покинуть город и отправиться домой. Вот только они должны были оставить оружие и знамёна. Если бы не это условие, возможно, Нейгаузен сдался бы ещё раньше.
Мы заняли город, а потом Трубецкой дал пир. На него были приглашены почти все градоначальники и чиновники, с удовольствием принявшие новую власть. Насчёт удовольствия я не уверен, но улыбались они охотно и с радостью принимали пищу и вино. Мы оставили в городе небольшой гарнизон, а потом двинулись дальше. Уже под Дерптом, мы