Без Эмми дом чувствуется неправильным.
Здесь слишком тихо. Без нее он пуст.
И я чувствую ее сахарный запах повсюду. Ее смех, кажется, тоже витает в воздухе. Он слабый и призрачный, и это место, которое час назад казалось домом, теперь чувствуется пустым.
Мой волк шагает взад-вперед, беспокойный и громкий в голове.
Иди за ней. Она моя.
Но человеческая часть меня, та, что на самом деле слушала ее, сопротивляется.
— Она не ищет пару. Она сама это говорила. И даже если бы искала, я не пара для нее. Судьба ясно дала понять, что я ни для кого не подхожу.
Иди. За. Ней.
Вместо этого я стою посреди дома и пытаюсь смириться с болью, разрывающей грудь, и с волком внутри, который не перестает рваться наружу. Две мои половины — зверь и человек — в состоянии войны, одна кричит, чтобы я действовал, другая слишком боится того, что это будет значить.
Побуждение перевоплотиться, побежать, выследить ее, настолько сильное, я не чувствовал такого много лет. Оно дикое и настойчивое, стучит по ребрам, и я едва могу дышать. Прошло так много времени, что я не знаю, что с этим делать, не знаю, как успокоить его или куда деть все остальные чувства, что перекручены внутри. Гнев. Вину. Отчаяние.
Я хватаю топор и выхожу на улицу без пальто и перчаток. Холодный зимний воздух бьет по лицу, как пощечина.
Хорошо. Я заслужил эту боль.
Буря оставила после себя сверкающее снежное покрывало и тишину, достаточно глубокую, чтобы звенело в ушах. Я фыркаю, сметаю снег с нескольких пеньков и начинаю рубить.
Дрова раскалываются, щепки взлетают, жаля лицо. Пар от дыхания клубится в воздухе. Руки горят. Я продолжаю рубить снова, и снова, и снова, пока боль в груди не начинает сливаться с болью в теле. Пока пот не застилает глаза, а снег вокруг не усеян расколотыми поленьями.
Но это не помогает с беспокойством, бьющимся внутри, или с тем, как сжимается сердце, когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в пустой дом. Ничто не поможет. Потому что это не волк заставляет меня так себя чувствовать.
Я так чувствую, потому что сам позволил ей уйти.
Волк продолжает метаться, а я бреду обратно внутрь. Ему все равно, что я измотан. Он никогда не позволит мне забыть, от чего я отказался.
Я хватаю Гленливет со стойки и делаю долгий глоток прямо из бутылки. Виски жжет горло на пути вниз. Я погружаюсь в кожаное кресло, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки.
Банка с розовой глазурью стоит на прикроватном столике, ловя отблики огня. Вокруг нее Эмми выложила пастельно-розовые зефирки в форме сердца. От этого зрелища грудь сжимается так сильно, что выбивает воздух из легких.
Сердце.
Она оставила мне, черт возьми, сердце — конфетно-розовое доказательство того, что произошедшее между нами было реальным. Что она, возможно, осталась бы, если бы я был достаточно храбр, чтобы попросить. Но я был слишком поглощен собственной неуверенностью. Я был слишком напуган, чтобы увидеть, что она предлагала, пока еще была здесь.
— Черт побери, — я провожу рукой по лицу. — Ты долбаный идиот.
Каждая причина, которую я придумывал себе, чтобы отпустить ее, начинает звучать как ложь, потому что правда проста: я позволил Эмми Ларк уйти, когда должен был бороться за нее.
Снаружи снег снова начинает лететь большими хлопьями, которые кружатся и стучат по окнам, словно мир перематывает время назад. Я поднимаюсь на ноги и бросаю взгляд на грузовик, припаркованный перед домом. Он завален снегом толщиной в фут, и я не смогу быстро откопать его, чтобы добраться до вершины горы.
Самый быстрый путь — перевоплотиться.
Эта мысль заставляет меня застыть на месте. Перевоплощение означает выбор. Оно означает признание, что я хочу того, чего, как мне сказали годы назад, я не заслуживаю. Оно означает заявление магии Зимнего Солнцестояния и Старейшинам, что я хочу пару. Что я хочу сделать Эмми своей всеми возможными способами.
Я смотрю на ряд высоких, заснеженных деревьев. Где-то за ними ждет фестиваль — яркие огни, музыка, Эмми.
Волк сильно давит на кожу.
— Если я сделаю это, я больше не смогу притворяться, — шепчу я. — Я объявлю о том, чего хочу.
Давление нарастает в груди, сердцебиение волка грохочет во мне, низкий вой поднимается за ребрами.
— Если судьба снова посмеется мне в лицо, пусть будет так.
Она моя.
Эмми заслуживает того, чтобы знать, что я чувствую. Она заслуживает того, чтобы знать, что я люблю ее, что не могу представить свою жизнь без нее. Она заслуживает всего.
Я делаю последний вдох воздуха дома — слабый сахарный сладкий запах, все еще витающий в воздухе, — и отпускаю.
Перевоплощение разрывает меня на части. Сердце колотится, кости удлиняются, кожа натягивается, пока жар не заливает каждый нерв. Когда я думаю, что вот-вот полностью разорвусь на части, мир становится острее. Запахи, звуки, холод.
Волк берет верх. И мы бежим.
ГЛАВА 11
Эмми

Когда я прибываю, фестиваль уже в самом разгаре. С деревьев свисают фонари, их золотистый свет мерцает на снегу. Поляна заполнена людьми и животными, принявшими свою истинную форму — лисы, волки, медведи, олени — все они вышагивают и кружат, пока начинаются ритуалы соединения пар.
Я пробираюсь сквозь толпу, сжимая жестяную коробку с медовыми кексами, дыхание застывает туманом на холоде.
— Бабуля!
Она стоит рядом с одним из длинных столов, закутанная в тяжелое пальто, ее щеки розовые от холода. Увидев меня, она расплывается в улыбке.
— Медовые кексы, — говорю я, вручая ей коробку, — как ты и просила.
— Так долго. Я уже начала думать, что мы нарушим традицию после стольких лет. Что тебя задержало?
— Метель. Я… — я откашливаюсь, но голос звучит напряженно из-за комка, сжимающего горло. — …застряла.
Бабушка изучает меня долгим взглядом, ее глаза прищуриваются так, как это бывает, когда она видит больше, чем я хотела бы показать. Затем медленная, понимающая улыбка изгибает ее губы.
— Если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что не буря тебя задержала.
Мое сердце спотыкается.
— Пустяки, — говорю я слишком быстро, выдавливая маленький смешок. — Просто неудачное время и ужасная погода.
Она хмыкает, словно не верит ни единому слову, но не давит. Просто похлопывает меня по щеке теплой рукой, несмотря на холод.
— Пустяки, да? Посмотрим. У меня хорошее предчувствие насчет сегодняшнего вечера.
— Бабуля, — стону я, но она лишь