Припомни липы и газоны
Екатерининских аллей.
Беспечный баловень Эрота
И Диониса верный жрец,
Ты нашу помнишь ли работу,
Церковный флигель и дворец?
Свои упорные мечтанья,
Порывы неуемных сил
Какому новому исканью
Ты на чужбине посвятил?
Когда Палладио великий
Насытит вкус капризный твой,
Какие внове встанут лики,
Творцы и темы пред тобой,
И скоро ль, охладев к скитаньям,
Вернешься ты, «на страх врагам»,
Навстречу нашим ожиданьям
К родимым невским берегам.
Большая часть «портретов» составила два издания одноименного сборника (в 1926 и 1930 гг.), но и оставшиеся за его пределами заслуживают внимания, например «Александр Блок»:
Сосредоточенно светло,
Как четкий барельеф медали,
Патрицианское чело
И губы, сжатые печалью.
О том, чему названья нет,
Чему названье невозможно,
Благовещающий поэт
Пророчествует непреложно.
Ему так ясно знать дано
«В огне и холоде тревоги»,
Что радость и печаль одно,
Что в Рим приводят все дороги.
О Непорочной, о Святой,
Распятой нами в дни разврата,
О тихой заводи лесной,
Объятой заревом заката,
Чуть слышно шепчет голос струн…
Но – горе! – рев автомобилей,
Как сокрушающий бурун,
Захлестывает шелест лилий.
И лебединой песни стон,
И крики журавлиной стаи
Мелодий долгий перезвон,
Разъединяя, сочетает.
Вот почему так льнет мечта
В часы скорбей кровоточащих
К поэту Розы и Креста,
К ручьям его стихов журчащих
«Портреты» не затеряются даже в исключительном богатстве русской поэзии первой половины 1920-х годов, и репутация Голлербаха-поэта должна основываться прежде всего на них. Ими же завершился его путь оригинального лирика. Видимо, невозможность регулярно публиковать новые стихи – оба издания «Портретов» выпущены за счет автора (как и оба издания «Города муз»), на правах рукописи и без применения ручного набора (написанные от руки тексты воспроизведены цинкографией) – и отсутствие признания со стороны поэтов привели к тому, что «лирический поток» постепенно иссяк.
Тиховейно ропщут флейты Осени,
И тревожен листьев разговор.
Сеть ветвей на бирюзовой просини
Молчаливый небу шлет укор.
Пойте, пойте, флейты утомленные,
Шелести, оранжевый ковер…
Лебеди, печалью упоенные,
Бороздите зеркала озер…
Смерть близка, и больно это тление,
Но в природе нет небытия, —
Там, за темной гранью разлучения,
Снова жизнь – и ваша, и моя.
В конце двадцатых Эрих Федорович начал поэму о своем царскосельском детстве, но от нее сохранились, кажется, лишь четыре строки в одной из дневниковых записей 1933 г.:
Как бы иглою Пиранези,
Мир павильонов и аллей
Награвирован на железе
Ревнивой памяти моей.
Остались те самые застольные стихотворные спичи и тосты на библиофильские темы, с которыми долгое время ассоциировалась вся поэзия Голлербаха, а также инскрипты на книгах и альбомные послания; последние до сих пор не собраны и не изучены.
Вторая половина 1920-х и начало 1930-х годов – расцвет творчества и пик известности и признания Голлербаха, хотя ортодоксы открыто причисляли его к «классовым врагам». Спокойную и относительно безбедную жизнь нарушил арест в начале февраля 1933 г. по «делу Иванова-Разумника», однако следствие было недолгим: из Дома предварительного заключения его отправили в психиатрическую больницу (об этом его пронзительные записи «Незабываемо»), а в начале мая освободили и больше не преследовали. Эрих Федорович вернулся к прежней жизни и работе, но стал осторожнее. С этого момента то, что он писал, четко разделялось на две категории – в печать и в стол. Печатали его много и охотно – политически нейтральные работы по истории искусства и литературы; с разрешения Главлита статья о «непроходном» Рерихе вошла в альбом, изданный в 1939 г. в «буржуазной» Риге. В столе, наряду с «Разъединенным», осталась великолепная книга философской эссеистики «Meditata», впервые опубликованная только в 1998 г.
«Большой террор» миновал Голлербахов, но догнала война: во время эвакуации из осажденного Ленинграда по «дороге жизни» они попали под бомбежку. Жена Мария Ивановна, чей силуэт открывал второе издание «Портретов», погибла. Эриха Федоровича довезли до Вологды, где он скончался 4 марта 1942 г. Позднее ходили упорные слухи, что он выжил, но впал в «острое депрессивное состояние», был доставлен в Москву (почему туда?) и помещен в психиатрическую больницу, где умер в 1945 г. В 1995 г. О. С. Острой обнародовала точные, документированные данные о времени и месте его кончины. Могила Голлербаха не сохранилась. Библиотека Эриха Федоровича начала распродаваться еще при жизни, огромный архив частично рассеялся после смерти, но не пропал. Надеюсь, нас еще ждут находки и сюрпризы.
«Свеча горела на столе»
Юрий Живаго
Валерию Николаевичу Сажину
Борис Пастернак. Стихи из романа в прозе «Доктор Живаго» («Знамя», 1954, № 4). Из архива Л. К. Долгополова
Включение «Стихотворений Юрия Живаго» в собрание стихов Пастернака ни у кого не вызывает вопросов. Результат – восприятие их как еще одной книги стихов Бориса Леонидовича, наравне со сборниками «На ранних поездах» и «Когда разгуляется», между которыми они помещаются хронологически. При чтении «Стихотворений Юрия Живаго» в корпусе стихотворений и поэм Пастернака роман, частью которого они являются, вспоминается лишь постольку, поскольку приписанные главному герою произведения кажутся блестящим постскриптумом или приложением к нему.
Между тем это совершенно не так.
Пастернак назвал этот цикл заключительной, семнадцатой частью «Доктора Живаго», уравняв ее в правах с остальными шестнадцатью. Историк литературы Д. Оболенский подчеркнул, что «эти стихотворения должны рассматриваться не как приложение, но как неотъемлемая часть романа» [53]. Под ними нет дат (они остались в рукописях, не предназначенных для печати) – и не может быть, поскольку они имеют двойную хронологию: время их создания Юрием Живаго согласно роману и время их действительного написания Борисом Пастернаком. Роман сообщает, что стихи главного героя увидели свет в Москве в последние годы его жизни, т. е. во второй половине 1920-х годов (Юрий Живаго умер в 1929 г.), но без указаний, какие именно и в каком порядке. Вместе с