Удар во фланг. Селенье взято. К ночи
Форсирована вязкая река.
И за холмами бой уже грохочет,
А здесь – покой на вечные века.
Исходит алым паром ночь сырая,
Еще дома у станции горят…
И возле подожженного сарая
Лежит убитый вражеский солдат.
Пробит висок, и провисает челюсть,
Дымится окровавленный рукав.
Винтовка – с ним. Он так и умер, целясь,
В предсмертной злобе к прорези припав.
И спрятавшись за черные каменья,
Слегка прищурив студенистый глаз,
Он целится. И на пороге тленья
Он продолжает ненавидеть нас.
Так скупо, взвешенно, почти холодно и в то же время страстно не писал никто – ни Симонов, ни Сельвинский, ни Эренбург, не говоря уже об уткиных всех мастей. Это была совсем другая ненависть, как и другой была любовь Шефнера, которому в годы войны думалось не о том, что предписывалось официальной пропагандой и ее трубадурами, в том числе и от поэзии (помните, у Бродского: «Один поэт подготовляет рапорт…»).
«Безымянным бродягой вступаю я в мир безымянный…». «Пригород» вышел в год постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», когда рассыпали уже набранные книги Анны Ахматовой и Арсения Тарковского, Георгия Шенгели (тогда я еще не знал, что две книги Ахматовой были отпечатаны и пошли под нож, а «Панцырь» Шенгели был отвергнут уже в рукописи. – В. М.) и Всеволода Рождественского, тоже писавших о войне, о любви, о смерти «не так». Критика обошла «Пригород» молчанием – можно сказать, что автору повезло. Годом позже таких стихов о войне ему бы просто не простили.
Осмелюсь предположить, что после «Пригорода» поэту пришлось, мягко говоря, несладко. Написать к тридцати годам книгу такого высочайшего (без преувеличения!) уровня и остаться самим собой, не скатиться в самоповторы, а найти новые слова – это уже подвиг. А кроме того, наступили слишком трагические дни, когда именно трагической поэзии было отказано в праве на существование. Почти десять лет Шефнеру как будто не писалось. Были стихи и книги, о которых он сам предпочел забыть: газетная передовица, облеченная в стих à la Кирсанов, – это не для нашего героя. «Взморье» (1955) и «Стихи» (1956) показали, что «первая манера» Шефнера прошла безвозвратно.
«Новый Шефнер» начался «Нежданным днем» (1959) и «Знаками земли» (1961). Безысходно-трагическое мироощущение, несколько даже подчеркнутая «честность с собой» в восприятии жестокого и враждебного мира сменилась мудрой иронией и снисходительностью ко многому и многим – но не всепрощенчеством и не умиротворенностью. Если «ранний» Шефнер действительно мог показаться поэтом «вне времени и вне пространства», то теперь он обильно уснащал свои стихи современными реалиями:
Я вверяю себя трамваю,
Я гляжу на экран кино —
Эту технику понимая,
Изумляюсь ей всё равно…
И где-то в работе бессрочной,
Что к легким успехам глуха,
С наукой смыкается точной
Точеная точность стиха…
Но вместе со старым поэтом, жившим в те годы в Париже, Юрием Терапиано, он мог бы повторить:
Мне что, с Евтушенко кричать о кубинском притоне,
О Мигуэлях и Кастро, поверивших в СССР,
Иль на футуристическом саксофоне
Чертить с Вознесенским параболы огненных сфер?!
В шестидесятые годы расцветает дарование Шефнера-прозаика, настолько необычное и значительное, что оно требует отдельного обстоятельного разговора. «Имя для птицы» и «Сестра печали», вне всякого сомнения, войдут в число лучших книг о двадцатых годах и о войне. А многие любители фантастики даже и не догадываются, что столь любимый ими автор «Скромного гения» и «Девушки у обрыва» еще и пишет стихи, да притом такие замечательные. Проза Шефнера – не «проза поэта» в привычном понимании этих слов, вынуждающем относиться к ней с оттенком снисхождения. Это – равноправная ипостась его гения, органически связанная с поэзией, но вполне независимая от нее.
«Стихи» (1965), «Своды» (1967), «Запас высоты» (1970) – вехи, как принято говорить, большого пути. Шефнеру грозили многие опасности – впасть в бодряческий тон, прорывающийся в некоторых стихах шестидесятых, или в лирическую банальность, доказывая в задушевных (уж этого не отнимешь!) стихах, что «дважды два – четыре», а Волга впадает сами знаете куда… Шефнер не раз публично признавался в своем неверии в Бога (а попробовал бы он публично признаться в обратном!) и в то же время писал что-то совсем не казенное:
Ты всё снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.
Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.
Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят,
Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья…
«Северный склон» (1980) и книги избранных стихов «Личная вечность» (1984) и «Годы и миги» (1986) обозначили новые тенденции в поэзии Шефнера, связанные, как это нередко бывает, с возвращением к мыслям и настроениям ранних лет. Это не отказ от прошлых достижений ради позапрошлых и даже не переоценка ценностей – это мудрость, впитывающая в себя всё прожитое и пережитое. Романтики и оптимизма в новых стихах явно поубавилось. Считать ли это достоинством или недостатком? Не знаю. Не берусь ответить. Годы, возраст? Да. Но не старение, не дряхлость, не прохождение своего апогея с долгим догоранием заката! Современники уходили один за другим – многие, не оправдав надежд, не написав ожидавшихся от них стихов.
Тех, кого на войне не взяла война,
На мушку берут года.
Мы живем – живые среди живых,
Но друзей уже многих нет…
Шефнер умеет не путать память с ностальгией, не жить вчерашним днем, но прозревать его в сегодняшнем:
Нет, не в минувшем счастье. Но видней
На склоне лет и на исходе сроков
Спасительная бедность давних дней,
Незамутненность жизненных истоков.
Так и Борис Садовской повторял – в полном молчании вокруг него – в конце тридцатых