Так неизбежно ты живешь во мне —
Как будто жизнь твоя несокрушима.
Так просто, как дыхание легко,
Так долго, как в одной минуте длится
Вся жизнь. И наконец – так высоко,
Что кажется: и мы с тобою – птицы.
Почему именно в «Молодую гвардию»? Явно не из симпатии к «линии» журнала или к уровню публиковавшейся там «литпродукции», а потому что этому изданию было положено работать с «молодыми поэтами» (как горько шутили в то время, «молодые – это те, кого не печатают»). Обращаться «с улицы» в любой другой «толстый» журнал было бесполезно.
Полученный ответ всё расставил по местам: «Стихи Ваши прочитал с большим вниманием. Встречаются в них запоминающиеся строки, образы. Но, к сожалению, для редколлегии мне ничего отобрать не удалось: Вы не учли идейно-тематической направленности журнала. Нам, в первую очередь, необходимы стихи о дерзаниях современной молодежи, о событиях, вошедших в народную память. Кроме того, Вам не удалось продемонстрировать самобытного авторского голоса. В присланных стихах очень много обобщенно-умозрительных фрагментов и почти нет конкретных, живых деталей, которые украсили бы произведение. Рукопись возвращаем».
Это чуть больше, чем отписка. Если с первой частью: «Вы не учли идейно-тематической направленности журнала», – невозможно не согласиться, то вторая: «Вам не удалось продемонстрировать самобытного авторского голоса», – выглядит издевательством. Имя никтошки-литконсультанта не заслуживает упоминания. Отказ огорчил, но едва ли удивил Мосешвили, который, несмотря на него, составил второй вариант книги.
В 1988 г. его произведения наконец-то увидели свет в сборнике «Стихи этого года. Поэзия молодых», куда были приняты по рекомендации литератора и издательского работника В. А. Матусевича.
Я помню боль и музыку огня,
Я помню содроганье твердых тел,
Я помню, как последний лес редел.
Но в день последний вспомнят ли меня?
Я помню ночь, светлей любого дня,
Я помню дым сгоранья слов и дел,
Я помню, как последний лист летел.
Но в день последний вспомнят ли меня?
Я помню ржанье красного коня,
Я помню пепел тех, кто жить хотел,
Я помню зла последнего предел.
Но в день последний вспомнят ли меня?
Стихи понравились, и редактор книги сам предложил автору участвовать в следующем сборнике «Молодая поэзия 89», который вышел годом позже в том же издательстве «Советский писатель». Выступление «непримкнувшего» прошло незамеченным на фоне бурных публичных дебютов поэтических групп – «метаметафористов», известных в андеграунде и дождавшихся «легализации», и не-вполне-советских «почвенников». Трудно заметить нового поэта в похожих на «братскую могилу» сборниках, но дебют в печати состоялся, а последовавшее за этим разрешение выпускать книги за свой счет вселяло некоторую надежду.
«Перестройка» открыла Мосешвили возможность использовать свои знания в области запрещенной и полузапрещенной поэзии и выступать в качестве литературоведа и публикатора, хотя почти все его работы увидели свет в постсоветское время. К небольшому, но тщательно подобранному собранию поэзии Серебряного века на его полках прибавились десятки, а потом сотни поэтических сборников Русского Зарубежья, хлынувшие в СССР. Параллельно шло освобождение книг из «спецхранов». Разобраться в этом потоке было непросто, но Мосешвили вскоре свободно ориентировался в нем, благодаря обширным знаниям и тонкому вкусу. Е. В. Витковский привлек его к работе над четырехтомной (первоначально – двухтомной) антологией поэзии первой и второй волн Русского Зарубежья «Мы жили тогда на планете другой», для которой Мосешвили составил биографические справки обо всех участниках (сведения о многих впервые появились в печати на их родине) и примечания. Напомню, что это было в доинтернетную эпоху, когда обнаружение дат жизни малоизвестного поэта становилось для ищущего настоящим праздником. Огромной отрадой для Георгия Иркалиевича была – поначалу казавшаяся чудом – возможность переписки с поэтами второй и даже первой волны, прежде всего с В. Ф. Перелешиным (опубликована в «Избранном»).
Большой и радостной работой для Мосешвили стало комментирование стихов и прозы Георгия Иванова для трехтомного собрания сочинений – настоящий пир для влюбленного в эпоху эрудита. Этому делу он отдался с жаром, не менее эмоциональным, нежели интеллектуальным, щедро делясь догадками и находками с теми, кому это было интересно. А пока книги готовились к печати – на излете «перестройки» это уже шло медленно и негладко, – Мосешвили часто выступал на литературных вечерах, завораживая слушателей (свидетельствую по собственному опыту) своим чтением, в котором даже банальные стихи могли показаться очаровательными и значительными.
В конце восьмидесятых годов Мосешвили, как многие чуткие и прозорливые люди, ощущал близость неминуемого краха Советского Союза как империи – надеялся на падение коммунистической диктатуры и в то же время страшился, что его могут сопровождать кровавые катаклизмы. Тогда он часто вспоминал Волошина – особенно стихи из «Усобицы». А 19–20 декабря 1989 г. написал, возможно, лучшее свое стихотворение:
Вернись, вернись, – лепечет и хлопочет
Крылатая вещунья, ангел злой —
В тот город, где терпенье камень точит
И ночь рекой течет по мостовой.
Где первый снег сверкает в черных дырах,
Луна летит под флагом нищеты
И глохнут в однокомнатных квартирах
Поэзии невзрачные цветы.
Вернись, вернись, – она зовет и плачет, —
В тот город, где у неба цвет знамен.
Где восковое стёклышко маячит
На улицах кривых. И нищий клен
Протягивает ветви к подворотне,
И снится постовым последний царь,
В подъездах черни дышится вольготней,
И вновь аристократов ждет фонарь.
Да, я вернусь. Ты можешь быть спокойна.
И без твоей лукавой болтовни
Все эти церкви, тюрьмы, лица, войны,
Мой дом, мой век, все эти злые дни,
Людская зависть, Солнце, Божья милость,
Свобода, рабство, смерть, окно с огнем —
Всё это навсегда соединилось
В моей крови – и в городе моем.
Да, я вернусь. Ещё холодный ветер
Не вырвал с корнем дерево моё.
Но над Москвой-рекою на рассвете
Забвенья не приносит забытьё.
Цветет могил таинственная местность —
От мертвых не избавиться живым…
И сердце выбирает неизвестность,
Во тьме которой рухнет Третий Рим.
Есть затертое выражение: «достойно войти в самую строгую по отбору антологию». В данном случае так и есть – достойно.
Позже автор исправил последний стих, желая привести его в соответствие с изменившимися реалиями: «Тот темный