«Мне очень грустно, что уже долгое время мы в силу литературных условий оказываемся как бы по две стороны баррикад искусства, – писал Шершеневич Брюсову 17 декабря 1923 г., объясняя, почему не пришел на его юбилей. – <…> Мне очень горько, что среди целого ряда Ваших учеников я оказался в положении одного из наиболее Вами нелюбимых». В сказанном слышна личная обида (не берусь судить, насколько обоснованная), «но и это, – продолжал Шершеневич, – нисколько не меняет моего чувства глубокой признательности и искренней любви к Вам. Тем с большей внимательностью я всегда относился ко всем Вашим устным и письменным критическим замечаниям обо мне в частности и о русской поэзии вообще, хотя зачастую не соглашался с ними» [191].
Меньше чем через год, 9 октября 1924 г. Брюсов умер. «Я не видел Брюсова в гробу. Меня тогда не было в Москве. Но я помню, что я, который без слез хоронил и отца и маму, долго сидел и не мог постичь значения траурного объявления. <…> Я не плакал, узнав о смерти Брюсова. <…> Я не умею плакать. Но я убежден, что, если бы было можно, я, придя на тот свет (а это путешествие необходимо), крепко бы пожал руку Валерию Яковлевичу, потому что все мои литературные успехи и неудачи, все достижения и ошибки намечены его словами, как, впрочем, и достижения почти всего моего поколения» [192].
В первой половине ноября 1924 г. вышел последний авторский сборник стихов Брюсова «Меа», который он успел подготовить. Шершеневич внимательно прочитал его с карандашом в руках и оставил обильные пометы: не только подчеркивания в тексте, но и замечания на полях. Стихи Брюсова он рассматривал исключительно с формальной точки зрения, не касаясь их содержания. Наибольшее внимание Шершеневича привлекли рифмы: «Рифму он (Брюсов. – В. М.) любил, как игрушки ребенок. Он мог написать целое стихотворение ради одной блестящей рифмы» [193], – и переклички с футуристами, влияние которых критика отмечала в поздних, экспериментальных стихах Брюсова.
Ниже публикуются все маргиналии Шершеневича, сделанные карандашом, на принадлежавшем ему экземпляре сборника «Меа» (собрание В. Э. Молодякова), с владельческими штампами «Вадим Габриэлевич Шершеневич» на форзаце и титульном листе и порядковым номером 214 (проставлен карандашом на обороте фронтисписа с портретом автора). Подчеркивания воспроизводят подчеркивания Шершеневича (в стих. «Магистраль» двойные подчеркивания дополнительно выделены жирным шрифтом); маргиналии на полях набраны курсивом, с сохранением разделения на строки. Порядок следования стихотворений тот же, что в книге; воспроизведены только строфы, к которым относятся маргиналии. Текст приводится по отдельному изданию сборника и содержит разночтения с последующими изданиями (включая пропуск слова в стих. «Явь» и цензурное изъятие последней строки в стих. «Мировые спазмы»). Конъектуры и пояснения публикатора заключены в угловые скобки.
Борис Коплан. Переводы
Борис Коплан. Инскрипт Матвею Розанову на книге «Стансы» (1923). Май 1927
Из Гёте I
Мысль о тебе, как солнце луч свой ранний
В поля струит.
Мысль о тебе, как месяца сиянье
В ручье дрожит.
В очах всё ты, когда в пути далеком
Клубится прах,
И в мгле ночей, в скитаньи одиноком
Волнует страх.
Твой слышу глас, как вторит с нежным шумом
Волна волне.
И в тихой роще я внимаю думам
И тишине.
Я близ тебя. Пусть разлучают силой —
Расстаться ль нам?
Закат. Вот вспыхнут звезды. Если, милый,
Ты был бы там!
II
Лейтесь вы, лейтесь вы,
Вечной любви моей слезы.
Ах, только вам, застывшие очи,
Пустынным и мертвенным кажется мир…
Лейтесь вы, лейтесь вы,
Горькой любви моей слезы.
III
Там, во всех долинах
Покой.
На всех вершинах
Тьмы лесной —
Легкая дрожь.
И лес – без пернатого хора.
Жди – и ты скоро
Сам отдохнешь.
Лорелей
<(Г. Гейне)>
Не знаю я, что это значит:
Мой дух тоской стеснен. —
В сознанье моем маячит
Преданье из древних времен.
Вечерней прохладою веет
От рейнских спокойных вод.
Прощальным сияньем светлеет
Гористых вершин хоровод.
Там девушка вдруг вырастает —
Волшебна ее краса —
И, гребнем златым блистая,
Расчесывает волоса.
И песнь о нездешнем крае
Призывно поет она:
И песня растет – умирает,
Мелодия страсти полна.
И рейнский рыбак усталый
Услышал мелодию ту:
Не видит он грозные скалы,
Тоскуя, глядит в высоту.
И бедный рыбак, наверно,
Погибнет с ладьею своей…
Преданье гласит суеверно:
Хотела того Лорелей.
Мелодии Брамса
О. П. Римскому-Корсакову
1.
Allegro
<(П. Хейзе)>
Там, где ручей игривый,
Там, где, склоняясь вниз,
Качаются две ивы, —
В любви мы поклялись.
О чем лепечут ивы? —
То знает один ручей.
А наших дней порывы —
Лишь в зеркале очей.
О нашей клятве зная,
Ручей шепнет цветам;
Цветы, благоухая,
Расскажут небесам.
Но ведь не слышно людям,
Что шепчут цветы полей.
И мы таиться там будем,
Где ивы глядятся в ручей.
2.
<(П. Хейзе)>
Когда ты пойдешь на кладбище,
Ты холмик там свежий найдешь.
Под ним – затихло сердце,
Его – ты не тревожь.