Большое значение имело также достигнутое в ходе июньского визита У. Клинтона в Москву Соглашение по обращению с оружейным плутонием, изъятым из соответствующих ядерных военных программ и заявленным как избыточный для оборонных целей, и его утилизации. Соглашение должно было обеспечить преобразование этого плутония (всего – 68 тонн) в формы, непригодные для ядерного оружия, путём использования его в качестве топлива в ядерных реакторах или перевода в иммобилизированные формы, пригодные для геологического захоронения.
Реализация этих договорённостей, однако, во многом зависела от исхода президентских выборов в США. Между тем победа республиканского кандидата Дж. Буша-младшего означала, что подход официального Вашингтона к взаимоотношениям с Российской Федерацией неизбежно должен претерпеть серьёзные изменения.
2.2. Проблема стратегической стабильности в российско-американских отношениях в начале 2000-х годов
Ещё в ходе американской предвыборной кампании 2000 года в предвыборной платформе Республиканской партии говорилось о том, что в случае своего прихода к власти президент-республиканец может пойти на отказ от соблюдения Договора по ПРО 1972 года. Сложившиеся в годы холодной войны режимы контроля над вооружениями республиканцы собирались заменить односторонними инициативами в разоруженческой сфере, по примеру действий Вашингтона и Москвы в конце 1991 – начале 1992 года, направленных на ограничение и сокращение тактических ядерных боеприпасов [87].
В этой связи следует отметить, что многие американские политики и эксперты, близкие к консервативному крылу Республиканской партии и получившие немалое влияние в администрации Дж. Буша-младшего, традиционно скептически относились к международному сотрудничеству в деле ограничения и сокращения вооружений. Во многом в результате их усилий республиканское большинство в Конгрессе США во второй половине 1990-х годов сорвало ратификацию поправок к договорам СНВ-2 и ПРО, а также Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По мнению правоконсервативного крыла Республиканской партии, с окончанием холодной войны время традиционного контроля над вооружениями истекло, и в нынешних условиях Соединённые Штаты не должны быть ограничены нормами международного права в своей военно-технической политике.
Эти предвыборные обещания были воплощены в жизнь после победы кандидата от Республиканской партии на президентских выборах 2000 года – 13 декабря 2001 года стало известно о выходе Соединённых Штатов из советско-американского Договора по ПРО 1972 года. Американская сторона исходила из того, что в новых исторических условиях этот договор, который президент Дж. Буш-младший считал пережитком холодной войны, ограничивает возможности Вашингтона в развитии своей стратегической ПРО, что может помешать Соединённым Штатам перехватить ракетную атаку со стороны «государств-изгоев» [88]. Кроме того, администрация Дж. Буша-младшего продемонстрировала свою незаинтересованность в ратификации Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, а также в создании глобального механизма контроля над запрещением биологического оружия.
При этом американская сторона заявила о готовности к существенным сокращениям своих стратегических ядерных вооружений – с 6000 развёрнутых термоядерных боезарядов (в соответствии с советско-американским Договором об ограничении стратегических наступательных вооружений 1991 года – СНВ-1) до 1700–2200 боеголовок в результате односторонних действий или заключения какого-то соглашения с российской стороной [89].
«Особенно резкое отторжение вызывает у правого крыла администрации Буша режим контроля над вооружениями, – писал директор Института США и Канады РАН С. М. Рогов. – С точки зрения консервативных республиканцев, контроль над вооружениями стал препятствием для обеспечения подавляющего военного превосходства США. По мнению нынешних руководителей Министерства обороны, американское военное строительство не должно быть ограничено режимом контроля над вооружениями, поскольку такой режим воспринимается как односторонние ограничения для США. В то же время американским интересам отвечает нераспространение оружия массового поражения и средств его доставки (“симметричный ответ”). <…> При этом утверждалось, что раз Россия и США больше не являются врагами, то договоры между ними по контролю над вооружениями теперь не нужны. Вместо этого предлагалось создать некие “новые стратегические рамки”. <…> Объявив 13 декабря 2001 года о выходе из Договора по ПРО, США продемонстрировали, что больше не намерены сохранять видимость стратегического паритета. Администрация Буша поставила окончательную точку в истории холодной войны. Взяв курс на обеспечение абсолютного военного превосходства, Вашингтон не намерен признавать Москву, Пекин или кого-либо ещё равным себе по стратегическому статусу» [90].
В кругах, близких к администрации Дж. Буша-младшего, были весьма популярны рассуждения о том, что складывавшийся на протяжении последних десятилетий режим контроля над вооружениями устарел и его-де надо заменить на систему односторонних шагов в разоруженческой сфере. Действительно, односторонние инициативы не требуют длительных и трудных согласований, однако они, в то же время, не гарантируют стабильности, прозрачности и предсказуемости, которую обеспечивают международно-правовые акты [91]. Кроме того, без разоруженческих договорённостей трудно себе представить устойчивое функционирование режимов нераспространения оружия массового поражения, а нераспространение ОМП является после 11 сентября 2001 года одним из важнейших внешнеполитических приоритетов администрации США.
Вот почему официальный Вашингтон в конечном счёте пошёл на подписание обязывающего и подлежащего ратификации Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов, который, кстати, предусматривает, что Договор СНВ-1 остаётся в силе «в соответствии с его положениями». Подписанный в мае 2002 года Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов предполагал дальнейшее сокращение СЯС сторон – до 1700–2200 боезарядов к 2013 году. Это количество развёрнутых боезарядов устраивало в то время и Вашингтон, и Москву. Беспрецедентно короткий (трёхстраничный!) документ содержал всего лишь обязательство РФ и США о сокращении их стратегических ядерных боеголовок до суммарного количества, не превышающего 1700–2200 единиц у каждой ядерной державы.
«Что же касается отсутствия конкретных количественных показателей и этапности промежуточных сокращений, то, с учётом сегодняшних реалий, это является, по нашему мнению, не недостатком, а достоинством документа, – писал генерал Ю. Н. Балуевский, непосредственный участник переговоров. – Такое положение позволяет обеим странам выбирать оптимальные для них, в первую очередь с экономической точки зрения, варианты сокращений» (курсив Ю. Н. Балуевского. – В.Б.) [92]. Действительно, отсутствие конкретных положений, определяющих структуру и качественные параметры стратегических наступательных потенциалов сторон, позволило Москве и Вашингтону быстро и без внутриполитических проблем заключить Договор о СНП. Этот новый российско-американский договор о сокращении стратегических вооружений позволил российской стороне сохранить свои МБР с РГЧ ИН (которые подлежали ликвидации в соответствии с Договором СНВ-3), что, как было сказано выше, стало очень болезненной уступкой для российских военных при заключении Договора СНВ-2 в 1993 году.
Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов оставил, однако, слишком много вопросов, связанных с верификацией, транспарентностью, дальнейшей судьбой стратегических носителей и демонтируемых боеголовок, а также нераспространением ядерных материалов и технологий, без надлежащих ответов. В этих условиях стороны были вынуждены продолжить диалог по проблемам стратегической стабильности. В Совместной декларации президента В. В. Путина и президента Дж. Буша-младшего о новых стратегических отношениях между Российской Федерацией и Соединёнными Штатами Америки,