Дурацкое желание. Невозможное.
Иван негромко рассмеялся. Открыл дверцу клетки, и саламандра выскользнула ему на руку: раскрыла круглый кожистый воротник, зашипела, и брюшко ее раскраснелось, наполняясь огнем.
Кокетничала — саламандры очень любят драконов. Им все равно, изгнанники они или нет. Животные вообще очень искренни. Если зверь тебя любит, ты об этом знаешь. И если не любит, ты тоже знаешь.
С людьми все намного сложнее.
— Чтобы кого-то бросить, Виртанен, надо быть с ним в отношениях, — нравоучительно заметил Иван. — А наши отношения были только в фантазиях Марианны.
— Неужели? — удивилась я. — А мне показалось, что вы сегодня весьма мило обедали. Настоящая парочка.
Доктор Браун рассмеялся. Саламандра перебежала ему на плечо, потом забралась на голову и замерла с важным видом: смотрите, у меня есть дракон! Мой собственный дракон!
— Так вот от кого так искрило! — сказал он. — Ну да, пришлось пойти с ней обедать, чтобы она успокоилась и не раскручивала это дело со своим платьем.
Вот оно что… Снова Иван заступился за меня. Вроде бы такой спокойный, почти равнодушный, ничего его не волнует, кроме животных — а потом раз! и делает что-то, не слишком для себя приятное, чтобы у меня не было проблем.
— Спасибо, — с искренним теплом сказала я, и на сердце потеплело. — Вот от души спасибо. Она тебе не нравилась? Нисколечко? Ни вот чуточки?
Доктор Браун негромко усмехнулся. Пересадил саламандру в клетку, закрыл дверцу.
— Нисколечко. Ни вот чуточки. Она не в моем вкусе.
— А кто в твоем вкусе? — сразу же спросила я, хотя надо было бы промолчать и лишний раз не открывать рот. Особенно не стоило вызывать человека на разговор о том, что он хотел бы держать при себе.
Иван с негромким вздохом вытянулся на пледе и спросил:
— Виртанен, тебе не говорили, что ты просто невыразима?
— Триста тридцать пять раз, — ответила я. — Но в основном говорили, что невыносима. Это бывает, когда я слишком открыто чем-то интересуюсь. Но ведь лучше спросить и не мучиться, чем мучиться и не спросить, правда?
Саламандра в клетке снова раскрыла воротник и выпустила тонкую струйку огня. Когда-то говорили, что саламандры верные спутники влюбленных — их негасимое пламя согревает пару до самой старости, и эти люди никогда не расстанутся и не изменят друг другу.
Интересно, хотел бы Иван прожить с кем-нибудь до конца своих дней? Я так точно.
— Ты в моем вкусе, Виртанен, — спокойно произнес Иван, и эти слова прокатились по мне, словно сгустки пламени — на мгновение показалось, что я сейчас взлечу. — Потому что мне нравятся живые свободные люди. Те, которые не лгут. Не пытаются казаться кем-то другим, не теми, кто они есть. Не бросят, если в жизни что-то изменится.
Я и правда сейчас горела, как та саламандра — пламя заполняло меня, не давая дышать. Вот-вот и вспыхну — потому что как можно слушать такие слова и не гореть?
Это ведь было признание в любви.
Живое.
Настоящее.
И оно оборвалось, когда земля снова дрогнула под нами.
Глава 9
Все подпрыгнули, озираясь по сторонам. Животные заскулили и завыли, из клеток с птицами полетели испуганные трели, а Птич заржал и забил копытами. Земля качнулась снова, где-то неподалеку зазвенело, разбиваясь, стекло, и послышался такой грохот, что все мы присели.
— Мост! — заорал кто-то. — Мост рухнул!
Началась паника. Одни рванули, кто куда, другие застыли в ужасе, не в силах пошевелиться, третьи рухнули на колени, поднимая руки к небу и читая молитвы. Карась, завывая на все лады, подбежал ко мне, забрался на руки и прижался всем телом — он никогда еще не был настолько испуган.
Тина шипела, выгнув спину дугой. От нее во все стороны летели искры — фамильяр пытался защитить клинику и ее обитателей. Тоскливо зашкрябала по нервам трель полицейского свистка вдалеке — там кого-то хотели призвать к порядку.
— Я вспомнил! — крикнул Иван. Он подхватил на руки сразу три клетки с животными, и его лицо сделалось решительным и отчаянным. — Вспомнил! Так же земля дрожала, когда Кевели сошел с ума!
Я застыла, изумленно глядя на него и не в силах опомниться. Кевели… у нас тут что, еще один безумный пиромант? Или это Кевели сбежал из-под ареста и теперь шел расквитаться с тем, кто выпил его солнце?
Так страшно мне никогда не было. Никогда, ни разу.
— Мартик! — вспомнила я осьминога-предсказателя. — Помнишь, он говорил, что солнце взойдет на западе? Получается, не врал. И Пит сегодня сказал, что эти толчки из-за магии.
Я вдруг поняла, что воцарилась тишина. На улице все замолчали, вслушиваясь в мир — не идет ли очередной удар? Откуда-то издалека доносились вопли: видно, кто-то пострадал при обрушении моста.
Сделалось тоскливо и больно. Особенно оттого, что за мгновение до удара Иван сказал, что я в его вкусе. И у нас могут завязаться отношения — это я, конечно, домыслила сама, но почему бы и нет?
Я бы его не бросила ни в горе, ни в болезни. Не имею такой привычки — бросать тех, кто мне дорог.
— А если это Кевели? — спросила я. — Сбежал, теперь тебя ищет…
Иван вздохнул. Опустил клетки — птицы в них испуганно зацвиркали, словно жаловались.
— Оттащи-ка их к забору, — приказал он. — Я хочу обратиться.
Я выпустила кота из рук, взяла клетки и поволокла, куда было велено. Карась вприпрыжку скакал за мной, возмущенно мявкая: мол, как ты, никчемная кожаная, бросила котиньку, когда тут такие страхи творятся?
— Ничего, Карасина, терпи, — сказала я, поставив клетки почти у самой ограды. Плед Анны, расстеленный с другой стороны, сейчас был скомкан и сброшен в сторону — наверно, Анна испугалась и вместе с подругами бросилась бежать.
Ночной сумрак вдруг озарился золотым сиянием. Я обернулась и застыла от изумления, увидев дракона во всей красе.
Тогда, на заднем дворе клиники, он впечатлял не так, как сейчас. Величественный, сверкающий, громадный, он словно появился прямиком из тех времен, когда драконы правили миром — мне невольно захотелось встать перед ним на колени и склонить голову. Тяжелые лапы, покрытые золотой броней гладкой чешуи, ударили в землю, массивная голова качнулась, и в темных глазах шевельнулся огонь.
Дрогнули крылья, раскрываясь, и на миг мне показалось, что Иван готов взлететь. Что сейчас он взмахнет крыльями и поднимется над городом —