«Десять месяцев... и я смогу увидеться с Гласивором».
Она старалась отвлечься от мыслей повседневными делами. Встала, перемыла посуду, подмела пол, сложила чистое бельё, накормила кур в сарае. Руки работали, а мысли всё равно возвращались к нему: к его белым волосам, к синим глазам, к тому, как он легко подхватил её на руки, к вихрю снега, к ледяному дворцу, к чаю у костра. К его словам: «Давай так: я дам тебе десять месяцев, чтобы ты подумала. Хорошо подумала — готова ли ты к этому».
«Десять месяцев... — шептала она, глядя в огонь. — И я буду ждать».
Она легла в постель, укрылась одеялом до подбородка. За окном тихо поскрипывал снег, где-то ухала сова. Анфиса закрыла глаза, но сон не шёл. Вместо этого она улыбалась в темноту — тихо, почти незаметно.
«Десять месяцев... и я увижу его снова».
И с этой мыслью — тёплой, как угольки в печи, — она наконец уснула. Завтра будет праздник. А после него — время жить. И ждать.
Глава 50
Конец апреля в Озерной всегда был временем пробуждения не только природы, но и людей. Снег почти сошёл, оставив после себя мокрые тропинки и лужи, что блестели под солнцем, как зеркала. Ручьи журчали громко, птицы пели смелее, а земля уже зеленела первыми травинками. В этот день вся деревня готовилась к ежегодному празднику «Проводы Зимы» — большому гулянью, где прощались с холодом и приветствовали весну. С утра мужчины рубили дрова для огромного костра в центре площади, женщины пекли пироги и варили уху из свежей рыбы, дети бегали с венками из вербы и первыми цветами. Площадь украсили: гирлянды из еловых веток с вплетёнными лентами, столы из досок, покрытые белыми скатертями, самовары, пыхтящие паром, и фонарики из бересты, что зажгут вечером. Костёр разожгли к полудню — высокий, яркий, с треском и искрами, что взлетали в небо, символизируя уход зимы.
Анфиса принарядилась — всё-таки праздник. Она надела своё лучшее платье: синее, с вышивкой по подолу — узоры елей и снежинок, что сама сотворила зимой. Поверх — тёплый платок с бахромой, коса заплетена туго, с лентой. Взяла кое-что к столу: свежие лепёшки, испечённые утром с мёдом и травами, и баночку варенья из лесных ягод — скромно, но от души.
Когда она пришла на площадь ближе к вечеру, праздник был в разгаре. Вся деревня собралась — человек пятьдесят, все нарядные: женщины в ярких платках и платьях с вышивкой, мужчины в чистых рубахах и жилетах, дети в шапочках с помпонами. Музыка играла громко: старик Пётр растягивал гармошку, выводя задорные мелодии — кадрили и польки, — а молодые парни подпевали, хлопая в ладоши. Кушанья стояли на столах в изобилии: пироги с капустой, грибами и рыбой, уха в котлах, солёные огурцы с укропом, свежий хлеб с мёдом, яблоки, квас в кувшинах и самогон для взрослых. Площадь была украшена венками из вербы, лентами на столбах и гирляндами из цветов — простыми, но яркими. Костёр горел высоко, пламя плясало, отбрасывая золотые блики на лица, и вокруг него все были весёлыми: смеялись, пели, обнимались.
Анфиса подошла тихо, поставила свои лепёшки и варенье на стол. Марфа сразу увидела её — махнула рукой довольно, крича поверх музыки:
— Фисочка! Иди сюда, милая!
Девушка улыбнулась, подошла. Марфа обняла её, поцеловала в щёку.
— Молодец, что пришла! А то одна сидишь.
Все плясали: молодые девушки и парни кружились в хороводе, взявшись за руки, подпевали гармошке, топали ногами по утоптанному снегу. Дети резвились рядом — бегали вокруг костра, визжали, кидались снежками из последних сугробов, ловили ленты, что развевались на ветру. Старики сидели на лавках, попивали чай из самовара, рассказывая байки о былых зимах.
Марфа посмотрела на Анфису, что стояла в стороне, и подтолкнула её:
— А ты чего стоишь? Давай тоже с молодыми! Не стесняйся, Фисочка!
Анфиса засмеялась — тихо, но искренне — и присоединилась к девушкам. Они взяли её за руки, и она начала танцевать: кружились в хороводе, хлопали в ладоши, топали в такт музыке. Ноги сами неслись, платье развевалось, и на миг грусть отступила — она чувствовала себя частью этого веселья, частью деревни.
Потом она подошла к столам, пробуя кушанья: взяла пирог с грибами — хрустящий, ароматный, с начинкой, что таяла во рту; ложку ухи — горячей, наваристой, с кусочками рыбы и укропом; кусочек хлеба с мёдом — сладкий, липкий, с орехами. Всё было вкусно, домашнее, и она улыбалась, общаясь с соседями: "Вкусно, тётя Марфа!" — "Ешь, ешь, Фисочка!"
А потом начались игры. Сначала загадки: староста Иван загадывал — "Без рук, без ног, а по полю ползёт?" — и все хором кричали: "Дорога!" Смеялись, когда кто-то ошибался. Потом — кто лучше станцует: парни и девушки выходили в круг, вертелись под гармошку, и победителя награждали яблоком или конфетой. Прыжки через огонь для смельчаков: молодые парни разбегались и перепрыгивали через костёр, прикрикивая от адреналина, а все хлопали. Потом сценки: дети показывали сказки — о лешем и бабе-яге, с масками из бересты, и взрослые хохотали, подбадривая.
Анфиса наслаждалась этим вечером: смеялась над сценками, хлопала в ладоши прыгунам, пробовала угадывать загадки. Это был один из тех дней, когда деревня казалась большой семьёй — тёплой, шумной, живой.
А потом началась игра, где молодые девушки и парни находили себе пару. Называлась она "Венок Любви": ведущий прятал венок из вербы с живым цветком (подснежником или пролеской) в одном из мест — под столом, в кустах, за костром. Парочки соревновались: бегали, искали, разгадывали подсказки, и те, кто находил венок, побеждали — должны были поцеловаться под аплодисменты. В этой игре всегда старались заполучить венок парочки, которые уже вот-вот поженятся или просто нравятся друг другу — все подыгрывали, подсказывали шепотом, и смех стоял до небес.
Сергей подошёл к Анфисе тихо, когда игра начиналась. Он стоял рядом, высокий, в чистой рубахе, с румяными щеками от костра.
— Фиса... Станешь со мной в пару? — спросил он, глядя прямо, голос чуть дрожал.
Та подумала секунду — посмотрела на него, на веселье вокруг. "Почему нет? — подумала она. — Это же игра". Кивнула:
— Ладно, Сергей.
Они встали в пару — вместе с другими: десять парочек, все смеются, подталкивают друг друга. Игра началась: ведущий — Марфа —