В Озерной все чувствовали эту перемену — деревня готовилась к холодам, но с осенней радостью. Мужчины собирали урожай: копали картошку — крупную, земляную; срывали капусту с грядок, рубили дрова, сушили сено на сеновалах. Женщины варили варенье из ягод, солили грибы в бочках, квасили капусту с клюквой, пекли пироги с осенними дарами. Дети собирали листья для венков, бегали по лесу за грибами, помогали взрослым. Старики сидели на завалинках, курили трубки, предсказывая погоду: "Осень тёплая — зима снежная". Все помогали друг другу: если у кого-то сломался забор — соседи чинили вместе; если урожай богатый — делились. Подготовка к зиме была общей: запасали соль, муку, дрова, чинили крыши, утепляли избы.
Анфиса жила в этом ритме, но с тихой улыбкой и предвкушением в душе. Она продолжала подходить к лесу каждый вечер — к тому пню у опушки, где оставила Тихого. Стояла там, глядя вдаль, где деревья золотели на закате. "Ещё четыре месяца... — думала она, улыбаясь. — И я снова увижу его. Гласивора". Эта мысль грела, как осеннее солнце: она представляла его облик, его голос, его улыбку — и сердце теплилось. Она не грустила сильно — просто ждала, с лёгкой тоской, но с надеждой.
Она замечала: Сергей вёл себя странно. Раньше он был спокойным, более уверенным — здоровался, помогал с дровами, уходил. Теперь — краснел чаще, когда встречался взглядом, слегка переживал: запинался в словах, мялся, когда спрашивал о делах. "Как ты, Фиса?" — говорил он, а глаза отводил. Анфиса замечала это, но старалась не думать: "Может, устал. Или что-то в голове". Она занималась делами — отвлекалась: полола огород, где уже зрели овощи; собирала грибы в лесу, осторожно, чтобы не заблудиться; варила компоты из яблок; вышивала новые рушники — теперь с осенними узорами, листьями и ягодами. Ходила к Марфе — пили чай, болтали о погоде, о соседях. К другим в деревне — когда у кого-то был праздник: день рождения или именины, она приносила пирог, сидела за столом, слушала песни. Все друг другу помогали: Анфиса - Марфе с вязанием, Ивану — с починкой забора, а они ей — с дровами или водой. Подготовка к зиме шла полным ходом: запасали соль, сушили травы, солили капусту, чинили печь. Наслаждаясь осенними красками — золотыми листьями, багряными закатами, — деревня жила в гармонии.
Однажды, в середине сентября, Анфиса снова заметила ту самую белую сову — с золотыми глазами. Сова сидела на ветке у опушки, когда она шла из леса с корзиной грибов. Она замерла, улыбнулась — тепло, как старому другу — и помахала рукой, как человеку: "Привет тебе". Сова ухнула тихо, взмахнула крыльями и улетела в глубь леса. Анфиса пошла дальше, с лёгкостью на душе.
Так и продолжалась осень — с работой, воспоминаниями и тихим ожиданием. Четыре месяца... и он вернётся. Анфиса верила. И жила.
Глава 58
Гласивор стоял в главном зале своей обители — ледяного дворца, скрытого в самых недоступных глубинах тайги, где даже самые отважные охотники не смели ступить. Зал был величественен: стены из прозрачного льда переливались в лучах лунного света, проникающего через арочные окна, отбрасывая синие и серебряные блики на пол, укрытый слоем вечного, пушистого снега. Сталактиты с потолка свисали, как хрустальные копья, искрясь, словно замёрзшие звёзды, а в воздухе тихо падали снежинки — лёгкие, танцующие, не тая на полпути. Дворец дышал: лёд иногда потрескивал, как будто вздыхал, мантия Гласивора колыхалась на невидимом ветру, а за окнами лес стоял тихий, осенний, с листьями, что шуршали под порывами.
Он стоял у огромного окна — арки из тонкого льда, через которую открывался вид на бесконечную тайгу, — и смотрел в сторону деревни. Озерная была далеко — крошечные огоньки в избах мерцали, как далёкие звёзды, но для него, вечного духа, расстояние было ничем. Глаза его — синие, глубокие, как зимние озёра — были полны тихой тоски. Он стоял неподвижно, белые волосы струились по плечам, мантия из инея и ветвей переливалась серебром. Уже не один месяц прошёл с той встречи у пня, когда он раскрыл ей свой истинный облик и дал десять месяцев на размышления. Месяц без неё — для него, живущего веками, это был миг, но миг, наполненный непривычным томлением.
Вдруг за окном мелькнула тень — бесшумная, белая. К нему подлетела сова — та самая, с золотыми глазами и перьями цвета снега. Она влетела через открытое окно, села на его протянутую руку, когти мягко впились в мантию. Гласивор посмотрел на неё — пристально, узнающе, как на старого друга. Сова ухнула тихо, и в его голове — не словами, а образами — промелькнули видения: Анфиса в деревне, кормит кур, улыбается Марфе, идёт к озеру за водой. Она здорова, не в беде, но в глазах её — будто некая тоска, что и в его. "Всё в порядке? — подумал он, передавая вопрос через взгляд. — Не попала ли в беду? Не заболела?" Сова ухнула утвердительно — да, всё хорошо. Она присматривает, как он сказал, — каждый день, незаметно.
Гласивор кивнул, погладил её перья — холодной ладонью. "Молодец", — подумал он. Сова ухнула прощально и улетела в ночь, растворившись среди звёзд.
Он продолжал присматривать за ней — через сову, через ветер, что шептал новости, через лес, что передавал образы. Он помнил её каждый миг: её улыбку, когда она видела его в облике оленя; её руки, гладившие шерсть; её голос, рассказывающий о жизни. Он вспоминал — и тоска росла. "Скоро придёт мой черед, — думал он. — Скоро наступит зима".
Чтобы развеять мысли, Гласивор вышел из дворца — шагнул через арку, и мантия его заколыхалась на ветру. Он прогуливался по своему лесу — медленно, осматривая владения, как король, проверяющий своё царство. Лес был его домом: ели и сосны склонялись в поклоне, когда он проходил, ветви шелестели приветственно; снег под ногами не проваливался, а искрился, как алмазная пыль; ручьи затихали, чтобы не беспокоить. Он касался стволов ладонью — проверял, крепки ли корни, здоровы ли деревья после весны и лета. Животные выходили навстречу: волки склонили головы, лоси опустили рога, белки замерли на ветках. Всё было в порядке — осень готовила лес ко сну, и его сила уже чувствовалась в воздухе.
Но с улыбкой —