"Знаешь, Тихий, — прошептала она, гладя его по теплой шее, где шкура была мягкой, как бархат, — наши запасы на исходе. Ты ешь много, и это хорошо — значит, поправляешься, становишься сильнее. Но мне нужно пополнить их, иначе мы оба будем голодать". Олень повернул голову, его большие глаза смотрели на нее внимательно, уши подергивались, словно он понимал каждое слово. Анфиса улыбнулась грустно, продолжая: "С утра отправлюсь в лес — подальше, к старым дубам, где еще можно найти орехи под снегом или кору для отваров. Может, повезет с силками — поймаю зайца или куропатку. И тебе принесу что-нибудь вкусное: свежие побеги ивы или березовые ветки с почками, они сладкие, как мед. Не скучай без меня, ладно? Я быстро вернусь". Тихий фыркнул тихо, ткнувшись мордой в ее руку, и Анфиса почувствовала прилив тепла — этот разговор, пусть и односторонний, успокаивал ее, как будто олень был частью семьи.
Ночью она спала беспокойно, ворочаясь под одеялом, мечтая о лесных дарах. Утро пришло серое и морозное: небо затянуто тучами, а снег искрился под редкими лучами солнца. Анфиса встала на рассвете, растопила печь, заварила чай из последних ягод и, накинув тулуп, направилась в сарай. Сердце стучало в предвкушении — она хотела пожелать Тихому доброго дня перед уходом. Но когда она открыла дверь, скрипнувшую на морозе, ее встретила пустота. Лежанка из соломы и одеял была смята, но оленя не было. Повязки и корыто с водой стояли нетронутыми, дверь была заперта изнутри — никаких следов взлома или борьбы. "Тихий?" — позвала она тихо, оглядываясь. Тишина. Она опустилась на колени, трогая солому — она была еще теплой, но оленя и след простыл. "Он ушел, — подумала она, и сердце сжалось от боли. — Наверное, почувствовал себя лучше и вернулся в лес, к своим. Я же знала, что так будет... но почему так больно?"
Расстройство накрыло ее, как снежная лавина. Анфиса вернулась в дом, села у печи, уставившись в огонь. Слезы навернулись на глаза — не от потери еды или забот, а от того, что Тихий стал для нее больше, чем животным: другом, слушателем, частью ее одинокой жизни. "Я думала, он останется подольше, — шептала она себе. — Может, рана еще не зажила полностью... А если он не дойдет? Если волки..." Мысли кружились, и она не могла сосредоточиться. Чтобы отвлечься, она взялась за бытовые дела: пошла к озеру за водой, прорубая полынью ледорубом с тяжелыми ударами, словно вымещая грусть. Вода плескалась в ведре, холодная и чистая, но даже это привычное действие не радовало. Вернувшись, она начистила картошку для супа, замесила тесто для хлеба — руки работали механически, а мысли были с оленем. Она вышла во двор, покормила кур, смахнула снег с крыши сарая, но каждый раз взгляд падал на пустую дверь, и грусть возвращалась. День тянулся медленно: она сидела у окна, глядя на лес, и вспоминала, как гладила его, как он слушал ее истории. "Прощай, Тихий, — подумала она. — Надеюсь, ты в безопасности".
Вечер опустился на деревню рано, сгущая тени под елями. Анфиса ужинала в одиночестве — простым супом из остатков, — когда вдруг услышала шум из сарая: тихий стук, словно кто-то переступал копытами по соломе, и шорох, как от падающих веток. Сердце екнуло — "Волк? Или лиса забралась?" — подумала она, вставая. В деревне зимой звери иногда подходили близко, привлеченные теплом. Она схватила керосиновый фонарь с полки, зажгла его дрожащей рукой и взяла вилы — на всякий случай. Осторожно, ступая бесшумно по снегу, она подошла к сараю. Дверь была приоткрыта — странно, она точно запирала ее утром. "Есть кто?" — позвала она шепотом, поднимая фонарь. Шум затих, но потом раздался знакомый фырк. Анфиса толкнула дверь и замерла: в круге света стоял Тихий, целый и невредимый, его рога блестели, а глаза смотрели на нее с теплотой.
"Ты вернулся!" — воскликнула она, бросаясь к нему. Голос дрожал от радости, слезы покатились по щекам. "Я думала, ты ушел навсегда! Думала, лес позвал тебя обратно... О, Тихий!" Она обняла его за шею, уткнувшись лицом в теплую шкуру, вдыхая знакомый запах леса и мускуса. Олень стоял спокойно, позволяя ей это, и даже потерся мордой о ее плечо, словно успокаивая. Анфиса отстранилась, вытирая слезы, и только тогда заметила: сарай был полон еды. На соломе лежали кучи свежих веток — ивы, березы, даже дубовых с желудями; стопки сена, пахнущего летом; горсти орехов и сушеных ягод, рассыпанных по углам; картошка, даже несколько корнеплодов — моркови и свеклы. Это было больше, чем она могла собрать, и все свежее, без следов мороза.
Анфиса замерла в удивлении, оглядываясь. "Кто... кто это принес? — прошептала она, поднимая ветку. — Соседи? Но они не знают о тебе... И как они вошли?" Олень шагнул ближе, толкая мордой одну из куч — орехи покатились к ее ногам, словно он показывал: "Это для тебя". Девушка посмотрела на него, глаза расширились. "Неужели это ты постарался? — спросила она, не веря своим словам. — Но как? Ты же ранен... И откуда все это? Это же чудо какое-то!" Радость нахлынула волной: она рассмеялась, обнимая его снова, и олень фыркнул, как будто соглашаясь. Анфиса не понимала, как это возможно — может, олень нашел тайный запас в лесу и притащил его, хромая; может, это была магия леса, о которой рассказывали старики в байках. Но в тот момент это не имело значения: ее друг вернулся, и с ним пришло изобилие. Она села на солому, деля с ним яблоко, и шептала: "Спасибо, Тихий. Мы обязательно перезимуем вместе". Зима вдруг показалась не такой суровой, а сарай — полным тепла и чудес.
Глава 9
Зима поистине достигла своего пика: морозы стояли такие крепкие, что деревья трещали по ночам, а снег лежал глубокий, как пуховое одеяло, скрывая все тропы и секреты леса. Анфиса, окрыленная возвращением Тихого и его чудесным даром — запасами еды, которые словно материализовались из ниоткуда, — чувствовала прилив сил. Она все еще не понимала, как олень смог принести все это: ветки, орехи, корнеплоды, — но в глубине души верила, что лес благодарит ее за доброту. Теперь сарай был полон, и она делила трапезы с Тихим, рассказывая ему о планах на весну. Но в