Я открываю шкаф. Пахнет его одеколоном. Этим дорогим, удушающим запахом, который когда-то сводил с ума, а теперь вызывает тошноту. Я сгребаю все его вещи в охапку. Костюмы, рубашки, эти чёртовы брендовые футболки, которые он всегда любил больше, чем детей.
— Будь с ними осторожней, они стоят целое состояние, — его голос звучит у меня в голове.
— Моя жизнь дороже, — отвечаю я вслух и тащу всё это в ванную.
Сваливаю горой. Иду на кухню, беру бутылку хлорки. Пахнет едкой химической чистотой. Чистотой, которой никогда не было в наших отношениях.
Возвращаюсь и начинаю поливать. Лью на его дорогие вещи, на его статус, на его показную роскошь. Хлорка разъедает ткань, цвета начинают расплываться, превращаясь в уродливые грязные разводы. Ярко-розовая футболка становится блеклой, чёрная рубашка покрывается желтыми пятнами. Это похоже на то, что он сделал с нашей жизнью — превратил всё яркое и красивое в грязное и испорченное.
Я смотрю, как вещи моего мужа умирают в ванне, и плачу. Не от горя. От ярости. От освобождения. Пусть так глупо, но я избавляюсь от того, что у меня в душе. От той любви, которую я ему дарила. От той Кристины, которая верила всему, что оно говорил и от этого становится легче. Спокойней.
Иду на кухню, открываю бутылку вина. Пью прямо из горлышка. Оно кислое, терпкое. Но оно греет, дает силы.
Звонок в дверь. Без единой мысли открываю и замираю.
На пороге стоит… Катя. Моя лучшая подруга. Бывшая лучшая подруга. Она стоит вместе с Лерой. Держит ее за руку. Эту... женщину. С её бесстыжими глазами. А рядом её сынишка, жмётся к ногам матери.
— Кристин, — начинает Катя виноватым шепотом, заглядывая мне в глаза. — Мы можем поговорить?
— О чём? — мой голос хриплый от слез и вина.
— Ну…, — она переминается с ноги на ногу. — Ты… ты же его больше не любишь, я понимаю, гнев, обида... Но отпусти его. Видишь же, Лере тяжело. Она одна. Ей сложно одной с ребенком на руках. Он часто болеет.
Слова повисают в воздухе. Я чувствую, как пальцы слабеют и бутылка вина начинает выскальзывать. Беру себя в руки и сжимаю ее крепче. Смотрю на Катю, на ее жалостливое лицо, и во мне что-то обрывается.
— Что ты сказала? Ей сложно? Катя, а ты обо мне подумала прежде, чем заявиться на порог моей квартиры? — спрашиваю я тихо, но в голосе звенят осколки разбитого стекла. — Хоть на секунду? Я разве не одна? У меня двое детей! И муж, который завёл себе новую семью, пока я рожала ему второго ребёнка!
— Кристина, не надо скандала, — бросает Лера, пряча сына за спину.
— Скандала? — я издаю звук, похожий на лай. — Ты пришла в мой дом и говоришь мне о скандале? Забирай его! — кричу я, указывая пальцем в сторону ванной. — Он мне не нужен! Забирай своего героя-любовника!
Я вижу, как в глазах Леры вспыхивает искра надежды. Глупая, наивная искра.
— Только ты ему тоже не нужна, — добавляю я, и искра гаснет. — Ему нужен статус. Примерная, покорная жена. Его работа с этим тесно связана. Он поэтому не уходит от меня. Это повлияет на его репутацию. Лишит его возможностей. Картинка “идеального” семьянина рухнет и похоронит его под своими руинами.
— Это не так! — говорит Лера, и я слышу, как ее голос надламывается. — Он меня любит!
— Тогда почему именно я ходила на встречу с его партнерами, а не ты? — вкладываю в каждое слово всю свою ненависть. — А знаешь почему? Потому что ему стыдно признаться, что он ходит налево. Потому что ему это не свойственно. Он же “идеальный” муж с безупречной репутацией. У такого, как он, не может быть любовницы на стороне.
— Это неправда! — она рыдает уже в полный голос. — Ты его держишь! Ты не отпускаешь его!
Эти слова добивают меня окончательно. “Ты его держишь”.
— Ещё одно слово, — говорю я тихо-тихо, подходя к ней так близко, что видно каждую слезинку на ее ресницах, — и я спущу тебя с лестницы и не посмотрю, что с тобой ребенок.
Она замирает, ее глаза становятся круглыми от ужаса.
— Уходите. Обе.
— Кристина, мы поговорим с тобой позже, — пытается взять ситуацию в руки Катя. — Ты сейчас не права. Тебе надо хорошенько подумать обо всем. Вспомни себя, когда Саша был маленьким. Тебе было трудно. Лера сейчас проходит через это же.
— Катя, лучше ничего не говори. Не продолжай. Между нами больше нет дружбы. Ничего нет.
Я захлопываю дверь перед их носом. Прислоняюсь к ней лбом, слушаю, как за дверью Лера рыдает своей сестре, что это неправда, что он её любит.
А я стою среди осколков своего прошлого, пахнущего хлоркой и дешевым вином, и понимаю, что наконец-то начала его хоронить.
Глава 24
Кристина
Я просыпаюсь, когда время уже давно перевалило за десять часов. Голова раскалывается на тысячи осколков, каждый из которых ноет и пульсирует. Вино, слезы, гнев — всё это оставило тяжелое похмелье не только в теле, но и в душе.
Но сквозь эту боль пробивается странное, непривычное чувство — спокойствие. Тихий, холодный, безразличный покой. Всего одна ночь наедине с собой и со своими мыслями, и я отпустила. Перестрадала. Переболела им, как тяжёлой болезнью, и теперь осталась только пустота и легкость, похожая на истощение.
На ватных ногах подхожу к зеркалу в ванной, раздвигаю пальцами слипшиеся ресницы. На меня смотрит незнакомка. Бледная, с синяками под глазами, такими тёмными, будто неделю не спала. С потрескавшимися губами и тусклыми, спутанными волосами. Это лицо раньше светилось, на него заглядывались в метро, ему улыбались дети на улице. Сейчас я выгляжу так, будто ночами разгружаю вагоны. Но это ненадолго. Я себе это обещаю.
Достаю с антресоли старую косметичку. Когда-то дорогую, кожаную, теперь пыльную и забытую. Открываю её с щелчком. Внутри — краски другой жизни. Тени, яркие помады, румяна цвета персика. Всё это казалось таким ненужным в последние годы, таким глупым и легкомысленным. Теперь это мое спасение, оружие. Кисти, спонжи, карандаши…
Я методично, слой за слоем, рисую себе новое лицо. Маскирую синяки под глазами, подчёркиваю скулы, крашу губы