Я сажусь за кухонный стол, опускаю голову на руки. И наконец, позволяю себе то, чего не позволяла весь день. Слёзы. Тихие, без рыданий. Не от отчаяния, а от бессилия и страшной, выматывающей усталости.
— Я не думала, что это будет так тяжело, мам, — говорю я в ладони, голос срывается. — Я уже не могу. Не могу бороться с ним, не могу постоянно быть на стороне, не могу... я просто устала. Каждый мой день превратился в ад.Я сижу как на пороховой бочке и не знаю, когда она рванет.
Мама молча подходит, садится рядом и обнимает меня. Её объятия крепкие, надёжные.
— Кристина, посмотри на своих детей, — говорит она тихо. — Посмотри на них. Ты знаешь, за что они борются прямо сейчас так же как и ты? За что Саша готов был наброситься на собственного отца? За тебя. Они оба борются за тебя. Потому что верят в тебя. Потому что понимают, что в этой ситуации виноват их отец, а не ты. А ты сама… ты куда сильнее, чем ты думаешь.
— Знаю, — всхлипываю я. — Но...
— Но ничего, — она отстраняется и смотрит прямо мне в глаза. — Если они верят, что ты сильная, значит, ты сильная. Если они готовы за тебя бороться, значит, ты должна бороться за них. Как ты можешь проиграть, когда у тебя такая армия за спиной?
Я смотрю на неё, на её мудрые, уставшие глаза, и постепенно тяжелый ком в груди начинает рассасываться. Она права. Всегда права. Я просто немного выдохлась, но я сделаю новый глоток воздуха и снова стану сильной.
— Ты права, — вытираю слезы и выпрямляюсь. — Я не могу проиграть. Не имею права.
— Вот и умница, — она гладит меня по волосам. — А теперь иди умойся. И будь той львицей, которой тебя видят твои дети.
Глава 40
Кристина
Тяжесть после суда не уходит, она превращается в холодный, твердый ком в груди. Каждую ночь мне снится его самодовольная улыбка и эта проклятая справка. Я чувствую как начинаю ненавидеть его все больше, хотя казалось бы, что дальше уже некуда, но сегодня утром я просыпаюсь с другим чувством. С тихой, холодной, решимостью. Он ударил меня ниже пояса. Значит, правил в нашей битве больше нет.
Выхожу на кухню. Саша уже сидит за столом, его ноутбук открыт. Он смотрит на меня не по-детски серьезным взглядом.
— Мам, — говорит он тихо. — Я кое-что нашёл. Если ты не будешь сердиться…, — он поворачивает ко мне экран. — Это почта…. отца, — последнее слово он буквально выдавливает из себя. — Взломанная.
Я даже не спрашиваю, как он это сделал. Не злюсь на него. Он помогает мне так, как умеет. В его глазах читается та же решимость, что и у меня.
— Смотри, — он листает письма, счета, отчёты. — Он давно ведет двойную бухгалтерию. Вот официальные отчеты для налоговой. Согласно им, у него мизерные доходы. А вот тут…, — он открывает другую папку, — реальные контракты. Переводы на офшорные счета. Суммы... мам, эти суммы нереально огромные.
Я смотрю на столбцы цифр, на названия фирм, которые ничего мне не говорят. Голова идёт кругом. Я ничего не понимаю в этих отчетах, в этих проводках. Но я понимаю одно… это то, что может его уничтожить.
— Он выводил деньги? — шепчу я. — Все эти годы... он обкрадывал нас. Свою же семью.
Саша молча кивает. Его лицо бледное.
— Скорее всего. Я в этом не силен, но, судя по данным, он явно прокручивал левые схемы.
— Саша, — я замираю с телефоном в руках. — Ты скажешь, откуда ты все это знаешь? — смотрю на него с прищуром, а в груди меня переполняет гордость.
— Ну, мам. Сейчас такие подростки, что им несложно раздобыть нужную информацию, — смеется он, увиливая от ответа.
— Ладно. Поверю, но ни в какие темные схемы не лазить. Ясно?
— Даже не думал! — его руки поднимаются вверх, а я уже делаю несколько фотографий и вывожу их на печать на принтер. Стопка бумаг на столе растет с каждой минутой.
— Я поеду с документами к бабушке, — тихо говорю я, складывая все документы в одну стопку. — Она в этом точно должна разбираться.
Мы смотрим друг на друга. Саша кивает. Моя мама. Она прошла через лихие девяностые, через все эти махинации. Она видела всё.
Через два часа я уже сижу у мамы на кухне. Она в очках, с увеличительным стеклом, ворошит распечатки. Её лицо постепенно становится всё суровее.
— Ах, он засранец этакий, — наконец выдыхает она, откладывая бумаги. — Давно дела свои крутит. Опытно еще так. Интересно, откуда у него мозгов-то столько. С виду обычный баран, а что касается денег, так самый настоящий проныра. Смотри, Кристинка, — она тычет пальцем в цифры. — Вот здесь он занижает доход в десять раз. А разницу переводит вот на этот счёт. На Кипре. А это…, — она листает дальше, — это фиктивные расходы. Бумажные фирмы-однодневки. Деньги уходят в никуда. Вернее, в его карман.
Она объясняет мне сложные схемы простыми словами. И с каждым ее словом во мне растет не злость, а какое-то странное спокойствие. Уверенность.
— Он не просто сволочь, — заключает мама, снимая очки. — Он преступник. И это твой билет к свободе, дочка.
Я фотографирую все, что она объяснила, все помеченные листы. Отправляю адвокату огромным архивом, и мои руки не дрожат.
Проходит примерно полчаса. Мой телефон разрывается. Елена Викторовна.
— Кристина Олеговна, — ее голос звучит так, будто она бежит марафон. — Вы это серьезно? Это... это же золотая жила! Настоящее дно! Откуда?
— Это не важно, — говорю я твердо. — Это можно использовать?
— Использовать, как доказательство нельзя, но я знаю куда теперь копать и как сделать так, чтобы можно было приобщить к делу, — она издает что-то среднее между смехом и криком. — Мы его уничтожим этим! Он умолкнет навсегда! Никаких больше справок о вашей невменяемости! Он будет умолять о мировом соглашении! Теперь вам точно нечего бояться, Кристина Олеговна. Мы его прижали. По-настоящему прижали. Я завтра же подам ходатайство об истребовании доказательств.
Я вешаю трубку