Предупреждающий перезвон заставил вздрогнуть даже его, Инга и вовсе испуганно к нему прижалась.
— Что это?
— Летим на препятствие. Надо менять курс, а то разобьемся, — придерживая ее одной рукой, он потянулся к приборам.
И опустил руку, так ничего и не сделав. В Бездну. Все в Бездну. Его жизнь — бессмыслица, погоня за иллюзиями, и только. Его прекрасные девы — не более чем бабочки, которым он способен лишь оторвать их прекрасные крылья. Как бы сильно ни любил. Хуже. Чем сильнее любил — тем неизбежней нес гибель. Боль, мучения, безумие. Прекратить. Просто ничего не сделать — и прекратить. Навсегда, одним ударом. Он прижал к себе Ингу, крепко-крепко. Уйти из этого мира с ней. Забрав самое ценное. Она обвила его шею руками и еще успела оглянуться. Серый скальный выступ, уже отчетливо видимый сквозь расходящиеся облака, стремительно приближался. Еще миг, и…
Их выкинуло вверх. Секунду спустя в десятке метров под ними прекрасная алая машина встретилась со скалой. Удар, хлопок, и бесформенная куча искореженного метала беспомощно падает вниз, вниз, вниз. Задевая за выступы, подпрыгивая, переворачиваясь, еще больше сминаясь.
Они молча провожают ее взглядами.
— Анх-хен, — даже это слово далось ей с трудом. Сердце колотилось, как безумное. Она была готова к тому, что с ним ее ждет смерть. Давно готова и давно согласна. И, наверное, там, в кабине, она испугаться не успела, но вот сейчас… ей стало страшно. Всего на какой-то миг, а потом страх сменился сожалением, что она не умерла, потому что умереть счастливой в его объятьях было проще, чем жить дальше без него. Она уже пробовала — целый год, каждый день заставляла себя жить, потому, что он так хотел, он об этом ее просил. А теперь… теперь будет еще сложнее. Но пока — пока ее день с ним еще не закончен, она ведь все еще в его объятьях. — Анхен, — повторила она и расплакалась.
— Тише, тише, солнышко, все хорошо. В этих машинах мощнейшая система экстренной эвакуации, нам ничего не грозило. В них при всем желании не разобьешься, — он начал спускаться. Инга совсем раздета, как только ее отпустит стресс, она почувствует холод.
А вот ему не дано. Ни жары, ни холода, ни смерти. Он бы не разбился. Самое поганое — он бы даже не разбился. Ну, покалечился бы, переломал кучу костей, провалялся в коме не один день, но ведь выжил бы. Это у Инги не было шансов. И где-то там, вдали, на вершине одной из башен, потеряла бы все свои шансы девочка с бездной во взоре. Это было малодушие, секундная слабость, которую он и позволил-то себе, лишь потому, что знал, он ничем не рискует. И даже машину — не жаль. Потому что на миг ему все же удалось почувствовать, что он в ней остался — и разбился. Пропустить через себя этот удар, представить, как пробивается его череп, крушатся кости. Как вся его прошлая жизнь — яркая и изуродованная — летит в пропасть.
Это был лишь миг его слабости, и он прошел, и теперь время быть сильным. Они плавно опустились вниз, на самое дно небольшой горной долины, густо поросшей соснами. Лишь в ее середине, вдоль реки, тяжелые кроны размыкались, открывая небо. Там, на берегу он и выпустил, наконец, свою драгоценную ношу. Снял рубаху (порадовавшись, что не успел снять ее раньше), укутал в нее Ингу. Его девочка все же замерзла, пока они спускались, и одной рубашкой ей было не согреться.
Он зажег для нее огонь, бросив оземь частичку своей силы. И, пока она любовалась на это чудо — огонь, горящий на сырой земле, — пошел собирать дрова для настоящего костра.
Она все еще дрожала. Даже у огня. Сжалась в комочек, обхватив свои хрупкие плечи, и дрожала крупной дрожью, не в силах согреться. Он притащил из леса два длинных, давно засохших ствола, и теперь ломал их руками, бросая в огонь дрова и превращая его из магического в физический. Заставил Ингу пересесть с земли на подготовленное для нее бревнышко. Только тут заметил, что она еще и босая.
— А туфли твои — в машине остались или в воздухе слетели? — туфли он ей отыщет, это не страшно.
— В доме, — она смущается.
— Что? — ох, Светоч, он ее еще и босую увел?
— Ну… они новые были, терли… я их под столом и скинула. А потом ты пришел и… ну… в общем… вот.
— Инга… — он встает на колени у нее за спиной, прижимает ее к себе, маленькую, дрожащую. — Ну прости дурака. Не заметил. День у меня сегодня совсем безумный — все, что только можно, не так делаю, — он поцеловал ее в шею, хотел разок коротко, а вышло долго. И не разок. И это уже не шея была, а губы.
И тошнота подкатила к горлу так резко, что пришлось отстраниться. Отвернулся. Сглотнул, пережидая. Ничего. Он привыкнет, ничего. И не к такому привыкал.
— Будет еще одним поводом больше носить тебя на руках, — заставил себя улыбнуться. И прижался к ней, уткнувшись носом ей в спину. Лаская руками ей грудь, скользя по животу. И почувствовал, что она плачет.
— Ина? Солнышко мое ясное, ну что ты? — он присел с ней рядом, пересадил ее к себе на колени, прижал к груди. — Ничего страшного не случилось, я с тобой. Сейчас согреешься, пойдем с тобой смотреть, что от машины осталось. Платьице твое заберем. Проверим, есть ли связь и можно ли сюда вызвать другую машину. Достанем мягкий матрас, подушки, чтоб нам было уютней ждать, когда она прилетит. Ты ведь не торопишься?
Инга машет головой, все еще всхлипывая.
— Будем с тобой смотреть на огонь, и ты мне расскажешь, как жила без меня, что видела, что делала. Ведь расскажешь?
Она кивает, судорожно вздыхая.
— А плакать больше не будешь, верно?
— Буду! — она отталкивает его, пытается оттолкнуть, ведь он не отпускает, и плачет, уже не сдерживаясь, в голос.
— Ина! Ина, Инечка, не надо, хватит. Все хорошо. Все будет хорошо, вот увидишь.
— Нет! Нет, пусти меня, не надо, я же вижу! Я вижу, чувствую — тебе противно! Тебе противно, тебя тошнит! Ты даже