– Очевидцы сообщили, что критик выкрикнул: «Слава Роберту» – и, облив себя бензином, вспыхнул, как спичка.
Дальше по новостям показывали видеозапись, снятую на чей-то телефон. Не очень чёткую, но Браун увидел, как по площади носится полыхающий факел, услышал испуганные крики и суету очевидцев.
От этого представления Браун ехидно захихикал, не испытывая даже капли стыда за свою реакцию.
В дверь позвонили. Он отставил кружку и вернулся на диван вместе с едой, когда репортёр заговорил о том, что пьеса под угрозой отмены. Адольф на это только хмыкнул. Журналисты вечно раздувают из мухи слона. Вся эта ситуация его не сильно пугала. Мир вообще ничего не потерял с уходом нескольких поганых критиков. Может, даже выиграл. Браун вспомнил, как ему пришлось успокаивать Густава перед предпремьерным показом. И улыбнулся при мысли о том, что теперь эти людишки наконец-то замолчали навсегда, получив по заслугам.
Быстро доев, Адольф переоделся и покинул квартиру.
В больницу он попал уже к пяти. По дороге заехал в магазин для беременных и задержался там на какое-то время. Он знал приблизительные размеры Эмилии. Точнее, размер груди – аккуратная тройка идеально ложилась в его ладони, а округлые бёдра вписывались в пресловутый стандарт. В общем, каким-то чудом девушка-консультант помогла ему, подобрав для неё комплект белья и одежду на выход. Одно дело было сделано.
Теперь же, стоя перед дверьми её палаты, он не спешил входить. Думал постучать или войти без стука. И всё же вошёл так тихо, что она даже не заметила.
– Я смотрю, ты даже не скучала тут без меня, моя малышка Бонни. – Он поставил пакет на стол и повернулся в её сторону.
Эмилия тут же приподнялась на локтях и посмотрела на него.
– Ты издеваешься?
Кажется, она была не в духе, и в то же время он видел, что в её глазах плескались тревога, отчаяние, но никак не злость.
– А похоже?
– У тебя есть сигарета? – с надеждой в голосе спросила она и уселась на кровати.
– Ты же беременна, тебе нельзя.
– Да к чёрту всё это! – Она встала. – Беременность, пьесу, я больше не хочу в этом участвовать! Я просто схожу с ума! А ещё эти новости. Это просто ужасно! Мне, чёрт возьми, страшно! Меня пытались похитить! С тех пор как я попала в эту постановку, моя жизнь перевернулась с ног на голову! Я не могу так, пойми, Ади, не могу!
Адольфа передёрнуло от того, как она его назвала. Так называла его только мать, которую он очень давно не видел, и сейчас ему было неприятно услышать своё детское прозвище, пусть даже из уст привлекательной девушки. Брауну хотелось хорошенько встряхнуть Эмилию, привести в чувство и остановить истерику, но он сдержался и позволил ей выговориться. Он какое-то время молча смотрел на её округлившийся живот, потом на лицо, на котором сменялись эмоции: страх, отчаяние, сомнение. А потом, когда она замолчала, высказав всё, что накопилось, и опустилась обратно на кровать, подошёл к ней, присел с краю, взял за руку и, заглянув в глаза, очень серьёзным тоном произнёс:
– А теперь ты мне расскажешь. Не спеша и по порядку, с самого начала. Что это был за старик? И что он тебе сказал?
– Однажды я увидела его у своего дома. Вроде старик, и в то же время его глаза… не знаю, как это объяснить… словно и не принадлежали ему. Он мне сказал, что я беременна. И это оказалось правдой, хотя, честное слово, я не знаю, как так получилось. Я хотела сделать аборт, а теперь не могу. Ты видишь, что со мной? Я просто не готова к такому! – В её голосе засквозили истерические нотки.
– Эмилия, – он сильнее сжал её руку, – ты уходишь от главного.
– Но это и есть главное!
– Что сказал тебе этот старик?
Он смотрел в её глаза и видел, как её накрывает новой волной, но знал, что не успокоится, пока не услышит всей правды.
– Бред, сущий бред. Говорил, что пытается меня спасти, что мой ребёнок – зло. И что он сам мой ровесник. Хотел, чтобы я пошла с ним. Чтобы убедилась. Но в чём? В том, что он ненормальный? Мне страшно, я боюсь, что это снова повторится.
– Не повторится.
– Откуда ты знаешь? – В её голосе звучал страх и в то же время надежда.
– Потому что я не позволю этому снова случиться. Хочется тебе или нет, но до премьеры ты больше не отойдёшь от меня. И неважно, что подумают СМИ. Мы будем жить вместе всё это время. Только в этом случае я смогу защитить тебя.
– Я не хочу принимать участие в этой пьесе. Ты видел новости?
– Да, видел, – пожал плечами Адольф. – Это всего лишь критики.
– Но они же люди, – возразила она.
– Нет никого хуже критиков, – отрезал Браун. – Ведь это бездарности, которые ничего не смогли добиться в жизни. И теперь возомнили, что имеют право решать судьбы других. Ведь чесать языком много ума или таланта не нужно. Другое дело мы. – В это «мы» он вложил всю свою убедительность. – Ты и я совершенно другие. Разве я тебе не показал, чего мы можем добиться вместе? И это только начало. Поверь мне, эта пьеса навсегда изменит наш мир. Разве ты ещё не поняла, что это главная роль в твоей жизни, такое бывает только раз? Совсем скоро ты проснёшься знаменитой и никогда уже не будешь прежней. Глупо отказываться только из-за страхов. Не позволяй им тебя запугать. Ты долго шла к этому, я – тоже. Поэтому возьми себя в руки, Эмилия, об остальном я позабочусь сам.
– Мне хочется тебе верить. Твои слова звучат убедительно, но… – Она не спешила продолжать.
– Значит, мои слова не так убедительны… Ты вчера убила человека, – очень тихо напомнил Браун, придвинувшись к ней ближе, – и меня поразило, с какой лёгкостью ты это сделала. Куда же делась та бесстрашная девушка?
– Скарлетт это заслужила! – выпалила Эмилия и прикусила губу, испугавшись, что слишком громко это сказала.
– Вот такой боевой настрой мне нравится. Узнаю свою Бонни.
Она слабо улыбнулась. Теперь Эмилия не казалась такой потерянной и напуганной.
– Послушай… Ты мне нужна, – очень серьёзно заявил Адольф. Он всё ещё держал её руку, которая казалась слишком горячей в его ладони. – Нужна этой постановке. Ведь ты просто создана, чтобы играть эту роль. Я очень огорчусь, если ты уйдёшь, но это ничто по сравнению