Через полчаса, когда претенденты закончились, на сцену вышел Джейк Браун. Это был среднего роста мужчина худощавого телосложения. Его тёмное каре делало и без того худое лицо ещё уже. Да и вообще его вид был крайне удручающий. Взгляд карих глаз казался мутноватым. Выглядел он так, будто последнюю неделю не спал. Хотя Густав знал, в чём было дело.
Сам Фишер в него не верил, но не мог отказать другу, который позвонил вчера вечером и напросился на эти пробы.
– Чем здесь пахнет? – спросил Джейк вместо того, чтобы начать читать текст.
– Кое-кого недавно здесь вырвало. Видимо, это слишком сложная роль.
– Ну, посмотрим, – ответил он Фишеру.
Первую строку монолога Браун зачитал чётким, прекрасно поставленным голосом, отчего Густав привстал и внимательно стал следить за ним. Тот с такой лёгкостью читал текст, что временами Густаву казалось, что друг знает его наизусть. Браун то понижал голос, напуская таинственный флёр, то, наоборот, придавал ему глубокий мягкий обволакивающий тембр, завораживая чувственностью. Всё то время, пока Джейк проживал роль на сцене, Фишер, поражённый его игрой, стоял затаив дыхание.
Когда Браун закончил, воцарилась мёртвая тишина; даже щелчки фотоаппарата, которые до этого момента не смолкали, куда-то исчезли. Словно гром в тихую ночь, сверху раздались громкие хлопки. Тот, кто называл себя Ангелом, аплодировал стоя.
– Это то, что нам нужно! – восторженно произнёс Густав. – Чёрт возьми, Джейк, мне кажется, ты был рождён для этой роли!
– Спасибо. Но, если роль моя, я хочу выступать под своим настоящим именем. Хочу, чтобы на афише было написано: в главной роли Адольф Браун.
– Думаю, мы сможем это устроить, – кивнул Фишер.
Сцена 4
24 апреля 2018 год
1 месяц 20 дней до премьеры
Домой Густав возвращался в приподнятом настроении, думая, насколько же непредсказуема жизнь. То забивает жестоко камнями критики, то возносит на первые полосы газет. Он проявил малодушие, и всё же судьба преподнесла ему подарок – величайший дар для любого творца. Возможность увековечить своё имя в истории искусства.
Сегодняшние пробы превзошли все ожидания. Впереди было несколько месяцев упорной работы, но воображение уже рисовало ему громкие аплодисменты, восхищённые отзывы не только зрителей, но и серьёзных критиков. Мир навсегда запомнит его имя.
Он поднимался по ступеням, нащупывая ключи в кармане, и, к своему удивлению, не обнаружил их. Остановившись около двери, Густав ещё раз перепроверил карманы плаща. Телефон и всякая мелочёвка, а ключей нет. Неужели он их оставил на работе? Раньше с ним такого не случалось. «Раньше ты и не был так близок к славе», – ответил голос в голове, и на лице Фишера засияла блаженная улыбка. В этот момент перед ним распахнулась дверь, и он увидел жену.
– Лили. – От неожиданности он замер и лишь впился в неё взглядом.
Она показалась ему ещё красивее, чем когда он видел её в последний раз. Собранные в высокий хвост, струящиеся светлым перламутром волосы открывали тонкие правильные черты лица. На щеках горел румянец, а в глазах – тот же живой блеск, который нельзя было ни с чем спутать. У Лили он появлялся каждый раз, когда Густав занимался новой постановкой. Простое, но яркое, как небо, домашнее платье так шло к её глубоким голубым глазам.
– Мой дорогой, не стой, входи. Неужели ты не рад меня видеть? – Она взяла его за руку, и только тогда он смог сдвинуться с места, всё ещё не в силах сказать хоть что-нибудь.
Фишер знал, что Лили слишком хороша для него. Она была как бабочка – ей любовались все. Но она предпочла сесть именно на его непримечательный, на первый взгляд, цветок. А потом так же легко упорхнула, когда подул штормовой ветер, и вернулась, стоило лишь смениться погоде.
– Я так скучала. И Куно тоже. Куно! Иди же скорее! Папа пришёл!
Из комнаты послышался быстрый топот, и в коридор выбежал Куно.
– Папа!
Сынишка подбежал к нему, и Густав наконец-то ожил, подхватил того на руки и закружил.
Детский смех был настолько заразительным, что и сам Фишер начал смеяться. Из глаз брызнули слёзы, но то были слёзы радости. Он остановился, крепко обнял сына и опустил на пол. Тот схватил его за руку и потянул за собой, но Лили остановила сына и, потрепав по волосам, сказала:
– Милый, не спеши. Дай отцу поесть.
В носу защекотало от аппетитного запаха еды, и Густав почувствовал лёгкое головокружение. В животе заурчало, и только сейчас он понял, что с тех пор, как увлёкся подготовкой пьесы, не находил времени нормально поесть. И даже засомневался в том, что брал в рот хоть что-то съестное. Хотя подобная мысль казалась ему абсурдной.
Через несколько минут, сидя за обеденным столом рядом с семьёй, Густав ощущал себя самым счастливым человеком на свете. Человеком, вернувшимся из долгого странствия домой, где ждали дорогие сердцу люди, царили порядок и полная гармония.
* * *
На следующее утро его разбудил яркий солнечный свет, пробивающийся через штору. Потянувшись, мужчина перевернулся на другой бок и напрягся, увидев пустую половину кровати. Неужели это был только сон? В такую правду не хотелось верить, слишком болезненно она отзывалась в душе. Но тут с кухни послышался шум, и Фишер облегчённо вздохнул, поднялся с постели и накинул халат.
Он застал Лили сидящей за столом с маленькой кофейной чашкой в руках. Увидев его, она улыбнулась.
– Доброе утро. Ты что-то сегодня рано поднялся. Я ещё не успела даже сходить в пекарню, но…
– Не суетись. – Присаживаясь, Густав дотронулся до её руки. – Я выпью чашку чая и выйду сегодня пораньше. Хочу прогуляться до театра.
– Хорошо, хорошо, – она поставила кружку на стол и поднялась, – не смею задерживать, герр, – ласково и кокетливо поглядела она на него, и на её щеках появились ямочки.
Лили поставила чайник, вытащила из шкафчика листовой чай и повернулась к мужу.
– Ты