– Все равно молодец, что навестила.
Осэки тоже успокоилась, но раз уж нарочно пришла, не могла же сразу уйти. Она осталась у изголовья больной. А пока помогала ухаживать, короткий день последнего месяца закончился, уборка в лавке «Ооноя» тоже завершилась. Осэки накормили гречневой лапшой, потом ужином, и барышня собралась домой чуть раньше пяти часов.
– Передай привет отцу и матери. Бабушка поправится, волноваться уж не о чем, – сказала Осэки тетя.
Вечер был ранний, но конец года – время неспокойное, поэтому тетя велела своему второму сыну Ёдзиро проводить барышню до дома. Осэки пыталась отказаться, мол, такая суматоха, нет нужды, но тетя настаивала: «Мало ли что в дороге случится», – и приставила к ней Ёдзиро. Когда они выходили из лавки, тетя со смехом сказала:
– Ёдзиро, береги Осэки от мальчишек, которые распевают про тень да Дорокудзина.
– В такой холод они носа на улицу не высунут, – тоже засмеявшись, ответил юноша.
Мать Осэки рассказала сестре о том, что девушке наступили на тень, когда она возвращалась из теткиного дома, и про то, как болезненно она это восприняла. Все в лавке «Ооноя» об этом знали. Ёдзиро, стройный девятнадцатилетний юноша с белоснежной кожей, был подходящей парой для миловидной Осэки. Улыбаясь, тетя проводила взглядом будущих супругов, дружно идущих плечом к плечу.
Отказавшись только для виду, Осэки на самом деле обрадовалась, что Ёдзиро ее провожает, и с улыбкой ступила за порог. Вдоль улицы тянулись дома, в которых закончили большую уборку и пораньше заперли большие наружные двери; нашлись и дома, в которых горел свет, все еще шумели и чему‑то смеялись. Все крыши заливал белый, будто выпавший снег, лунный свет. Ёдзиро взглянул вверх на луну и передернул плечами, словно ночной холод пробрал его до самых костей.
– Ветра нет, а зябко‑то как.
– И верно, зябко.
– Посмотри, Осэки. Луна очень яркая, – сказал Ёдзиро. Девушка невольно подняла глаза и увидела над бельевой веревкой на противоположной крыше полную зимнюю луну, ясно сияющую в небе, будто ледяное зеркало.
– Прекрасная луна, – проговорила Осэки, но ее сердце вдруг стиснула тревога. Стоял тринадцатый день декабря, луна в такое время – дело обычное. Идя рядом с Ёдзиро, Осэки не вспоминала о недавних страхах, но при взгляде на яркую луну душа ее внезапно омрачилась. Будто увидев что‑то ужасное, Осэки в спешке отвернулась, опустила голову и разглядела на земле две четкие тени.
В тот же миг Ёдзиро, словно припомнив что‑то, спросил:
– Осэки, ты, кажется, в лунную ночь не выходишь на улицу?
Девушка промолчала, а Ёдзиро рассмеялся:
– Зачем по таким пустякам беспокоиться? Лучше бы в тот вечер я тоже тебя проводил.
– Но мне все же немного тревожно, – тихим жалобным голосом ответила Осэки.
– Все будет хорошо, – по-прежнему смеясь, сказал Ёдзиро.
– Может, и так…
Они пошли по улице в квартал Удагава. Как Ёдзиро и говорил, на дворе в холодную декабрьскую ночь не было ни одного мальчишки, который бы гонялся за тенями. С давних времен силуэт мужчины и женщины, прильнувших друг к другу, считался чем‑то вызывающим, а юноша и девушка шли рядом, почти прижавшись друг к другу, отбрасывая на землю как раз такую раздражающую тень. Народу на большой улице, конечно, хватало, но никто из прохожих не собирался нарочно, с дурным умыслом, топтать их тени.
…Это случилось, когда они миновали квартал Удагава и ступили в квартал Сибай. С одной из крыш послышался крик ворона.
– О, ворон! – Осэки обернулась на крик.
– Ворон, завороженный луной! – Не успел Ёдзиро сказать это, как из соседнего переулка выбежали две собаки, залаяли и стали кружиться как бешеные поверх тени Осэки. Ахнув, Осэки отскочила в сторону, но собаки, словно загоняя дичь, метнулись за девушкой и принялись топтать лапами ее тень. Осэки задрожала с головы до пят и вцепилась в Ёдзиро:
– Скорее прогони их…
– Вот черт! Прочь, пошли вон!
Несмотря на крики Ёдзиро, собаки по-прежнему неотступно следовали за Осэки, остервенело прыгая по ее тени. Тут уж Ёдзиро вспылил, поднял с дороги пару-тройку камней и запустил в собак. Те с воем бросились прочь.
Осэки целой и невредимой добралась до дома, но в ту ночь ей снилось, как две собаки скачут у нее в изголовье.
3
Прежде Осэки страшилась лунных ночей, но с того вечера начала бояться и полуденного солнца. Выйдя на улицу при ярком свете дня, она видела на земле свою тень. Опасаясь, что кто‑нибудь наступит на нее, Осэки не желала выходить за порог в ясную погоду. Ей полюбились хмурые вечера и пасмурные дни, даже в доме она выбирала уголок потемнее. И, само собой, впала в уныние.
Страх ее усиливался, и ближе к марту следующего года она перестала выносить даже свет лампы. И луна, и солнце, и фонари – все, из-за чего она отбрасывала тень, опротивело Осэки. Она боялась смотреть на свою тень. Уроки шитья – и те забросила.
– Беда с нашей Осэки, – глядя на поведение дочери, время от времени неодобрительно шептала мать отцу.
– Да уж, не оберешься хлопот с девицей, – тяжело вздыхая, отвечал Ясукэ, но поделать ничего не мог.
– Должно быть, заболела она, – говорила Оёсэ.
– Ну, может, и так.
Весть об этом дошла до обитателей «Ооноя», тетка с мужем тоже разволновались. А больше всех опечалился Ёдзиро. Он провожал Осэки, когда случилось второе происшествие, и как-никак чувствовал ответственность.
– Раз ты был рядом, почему сразу собак не прогнал? – выговаривала ему мать.
В первый раз Осэки наступили на тень в ночь на тринадцатое сентября. С той поры прошло больше полугода, Осэки встречала свою восемнадцатую, а Ёдзиро – двадцатую весну. По давнему уговору в нынешнем году собирались играть свадьбу и принять зятя в семью. Хотели было обсудить женитьбу, но барышня на выданье оказалась то ли наполовину больной, то ли полупомешанной, и никак не приходила в себя. Это очень тревожило не только родителей Осэки, но и тетку с мужем, однако ни советами, ни укорами – никакими средствами вылечить ее не могли.
В конце концов решили, что Осэки одолела какая‑то болезнь, и упирающуюся барышню из «Оомия» показали двум-трем врачам. Однако ни один знахарь не сказал точно, что за недуг ее