По великой силе своей
взял четыре луча Господь
и из солнечных тех лучей
сделать женщину пожелал.
И в саду Испании моей
будто роза, я родилась.
Славный край любви и страстей,
край блаженный душистых роз!
В каждом цветике, Испания моя,
о тебе чье-то сердце поет.
Горемычная, бедная я!
Покидаю мой край родной,
словно розу из сада рвут.
Я слушал цыган и думал, что это самая печальная песня на свете, и почти признался себе, что был бы не против однажды под нее станцевать. Когда они допели, я бросил двадцать дуро в шляпу цыганки и, пока люди расходились с террасы, допил джин-тоник. А потом тоже ушел.
Дома я обнаружил на автоответчике сообщение от Фигераса. Он извинялся: в последнюю минуту возникло неотложное дело, и он не смог приехать. Не затруднит ли меня ему перезвонить? Я перезвонил, он снова рассыпался в извинениях и предложил еще раз попробовать встретиться.
— У меня кое-что для вас есть, — сказал он.
— Что?
— Отдам при встрече.
Я сказал, что на следующий день уезжаю (мне было даже неловко говорить, что в Канкун) и вернусь только через две недели. Мы договорились встретиться в «Нурии», примерно описали себя собеседнику (идиотский процесс) и распрощались.
Поездка в Канкун оказалось просто неописуемой. Кончита, которая все организовала, скрыла от меня, что наш отдых, если не считать пары экскурсий по Юкатану и вечернего шопинга в центре города, будет состоять в сидении взаперти в отеле в компании кучи каталонцев, андалусийцев и американцев, и всех нас будет погонять свистком гидесса, а при ней — два аниматора, не ведающие значения слова «покой» да и вообще не владеющие испанским. Глупо отрицать: очень, очень давно я не был так счастлив. Более того: без этих двух недель в Канкуне (точнее, в канкунском отеле) я никогда не решился бы написать книгу о Сан-чесе Масасе, потому что только там у меня нашлось время привести в порядок свои мысли и понять, что я становлюсь одержим персонажем и его историей, а подобная одержимость — и есть необходимое для литературного творчества топливо. Я сидел на балконе нашего номера со стаканом мохито, пока Кончиту, а также толпу каталонцев, андалусийцев и американцев преследовали по всему отелю гиперактивные аниматоры («Now swimming-pool!» [9]), и не переставая думал о Санчесе Масасе. Вскоре я пришел к выводу, что чем больше я о нем знал, тем хуже его понимал, а чем меньше я его понимал, тем сильнее он меня интриговал, а чем сильнее он меня интриговал, тем больше я хотел о нем знать. Я знал — но не понимал, и это меня интриговало, — что этот образованный, утонченный, склонный к меланхолии человек консервативных взглядов, лишенный физической доблести и не переносивший насилия (прежде всего, вероятно, потому, что сам был не способен вершить его), в течение 20-х и 30-х годов методично, усерднее любого другого, делал все, чтобы его страна превратилась в кровавую баню. Не знаю, чьи это слова: кто бы ни выигрывал войны, проигрывают их всегда поэты. Незадолго до отъезда в Канкун я прочел, что 29 октября 1933 года, во время первого официального собрания Испанской фаланги в мадридском Театре комедии, Хосе Антонио Примо де Ривера, которого всегда окружали поэты, сказал, что «только поэтам подвластно двигать народами». Первое утверждение — полная чушь, а второе нет. Войны действительно вершатся из-за денег, то есть из-за власти, но молодые люди идут на фронт, и убивают, и умирают из-за слов, то есть из-за поэзии, и поэтому Санчес Масас, который всегда был рядом с Хосе Антонио и со своего привилегированного места сумел сплести паутину жестокой патриотической поэзии про всякие самопожертвования, и ярма, и стрелы, и кличи, и тому подобное — поэзии, воспламенившей воображение сотен тысяч юношей и отправившей их на бойню, несет куда большую ответственность за победу франкистского оружия, чем все бездарные маневры старомодного генерала по имени Франсиско Франко. Я знал — но не понимал, и это меня интриговало, — что по завершении войны, разжиганию которой он так способствовал, Санчес Масас по распоряжению Франко был назначен министром первого правительства времен Победы, но очень скоро его сняли — по слухам, он даже не являлся на заседания Совета министров, — после чего он совершенно отрешился от политики и, словно чувствуя себя совершенно довольным при виде мрачного режима, которому он помог установиться в Испании, и полагая, что труд его окончен, посвятил последние двадцать лет жизни писательству, растрачиванию семейного имущества и заполнению долгих часов досуга довольно экстравагантными хобби. Меня интриговал этот последний период апатии и удаления от дел, но еще больше интриговали три года войны, запутанные похождения, удивительный расстрел, спаситель-милисиано [10] и друзья из леса, и однажды на закате в Канкуне (или в канкунском отеле), убивая в баре время в ожидании ужина, я решил, что после почти десяти лет литературного бездействия настало время вновь попытаться написать книгу, а еще решил, что книга эта будет не романом, а «повестью о реальности», повествованием, вшитым в действительность, замешенным на исторических фактах и персонажах, и главной темой его будет расстрел Санчеса Масаса, обстоятельства, предшествовавшие этому расстрелу, и обстоятельства, последовавшие за ним.
Вернувшись из Канкуна, я в назначенный день пришел в «Нурию», как обычно, раньше времени, но не успел сделать заказ, как ко мне бросился крепкий