— А, так это, значит, был ты?
— Не понял.
Пришлось пояснить:
— Я пошутил.
Мне хотелось перейти прямо к делу, но не хотелось казаться невежливым или нетерпеливым, и я поинтересовался, что у него за программа на радио. Агирре нервно хохотнул, обнажив зубы — белые и неровные.
— Ну, вроде как юмористическая, но на самом деле бред собачий. Я изображаю капитана-франкиста по имени Антонио Гаргальо, и он будто бы пишет отчеты про тех, у кого берет интервью. На самом деле я, кажется, потихоньку в него влюбляюсь. В мэрии про все это, само собой, не знают.
— Работаешь в мэрии Баньолеса?
Агирре сконфуженно и сокрушенно кивнул.
— Да, секретарем мэра. Тоже бредятина. Мэр просто — мой друган, попросил, а я не смог отказать. Но как только его срок кончится, уйду оттуда.
Совсем недавно мэрия Баньолеса досталась команде молодых чиновников из Левых республиканцев Каталонии, партии радикальных националистов. Агирре сказал:
— Не знаю, что по этому поводу думаете вы, но лично я считаю, что цивилизованная страна — такая, где нет необходимости тратить время на политику.
Я заметил, с каким напором он произнес «вы», но не стал на этом зацикливаться, а подхватил веревочку, которую он мне протянул, и заметил:
— Да, в 1936 году о таком и подумать не могли.
— Вот именно.
Принесли салат и жаркое. Агирре показал на красную папку:
— Я вам отксерил книгу Паскуаля.
— Ты хорошо знаешь, что случилось в Эль-Кольеле?
— Не слишком хорошо. Это малоизвестный эпизод.
Агирре уписывал жаркое, обильно запивал его красным вином и, видимо желая дать мне контекст, рассказывал о первых днях войны в Баньолесе: о предсказуемом провале мятежа, о последовавших беспорядках, о том, как зверствовали комитеты, о массовом сожжении церквей и расправе над священниками и монахами.
— Я антиклерикал, хоть это и не в моде, но тогда творилось коллективное безумие, — подытожил он. — Конечно, легко найти причины, которые его объясняют, ну так и нацизм легко объяснить… Некоторые историки-националисты намекают, мол, что церкви жгли и священников убивали чужаки, приезжие. Вранье: все были местные, а три года спустя многие из них чуть ли не с цветами встречали франкистов. Если начать расспрашивать, никто, разумеется, и рядом не стоял, когда церкви горели. Но это отдельная тема. Больше всего меня бесит, что националисты до сих пор пытаются втереть людям, что Гражданская война была между испанцами и каталонцами, плохими и хорошими.
— Я думал, ты националист.
Агирре перестал есть.
— Я не националист, — сказал он. — Я сепаратист.
— А какая разница?
— Национализм — это идеология, — пояснил он холодно, как будто ему претило пояснять очевидное, — и, на мой взгляд, пагубная. А сепаратизм — это просто возможность. Об убеждениях не спорят; национализм — убеждение, следовательно, о нем невозможно спорить, а о сепаратизме — возможно. Он может казаться вам разумным или нет. Мне вот кажется.
Я не выдержал.
— Ты не мог бы называть меня на «ты»?
— Извини, — сказал он, улыбнулся и отправил в рот ложку жаркого. — Я привык с людьми старшего возраста на «вы».
И стал дальше рассказывать про войну. Особенно задержался на последних днях: муниципалитеты и региональная власть не работали уже несколько месяцев, и в округе царил хаос — дороги были запружены нескончаемыми караванами беженцев, военные всех званий в отчаянии бродили по полям и мародерствовали, целые кучи оружия и боеприпасов валялись брошенными в канавах. Агирре сказал, что в то время в Эль-Кольеле, еще в начале войны превращенном в тюрьму, содержалось около тысячи заключенных: почти всех перевели туда из Барселоны, поскольку считали особо опасными или особо приверженными франкизму — войска мятежников подступали все ближе и ближе. В отличие от Ферлосио, Агирре считал, что республиканцы прекрасно знали, кого расстреливают. В тот раз отобрали пятьдесят «непростых» заключенных, таких, кому предстояло бы занять после войны важные общественные и политические должности: главу барселонской ячейки Фаланги, крупных деятелей пятой колонны [3], финансистов, адвокатов, священников — большинство успело посидеть и в барселонских Чека [4], и на оборудованных под тюрьмы кораблях, таких как «Аргентина» и «Уругвай».
Принесли антрекот и кролика, унесли пустые тарелки (тарелка Агирре аж сверкала). Я спросил:
— От кого исходил приказ?
— Какой приказ? — рассеянно сказал Агирре, жадно оглядывая громадный антрекот и намереваясь броситься в бой с мясницким ножом и вилкой наперевес.
— О расстреле.
Агирре посмотрел на меня так, будто вообще забыл о моем присутствии. Пожал плечами, глубоко и шумно вздохнул.
— Не знаю, — ответил он и отрезал кусок мяса. — Паскуаль пишет, что от некоего Монроя, молодого, очень жесткого типа, возможно начальника тюрьмы, — в Барселоне он руководил и Чека, и трудовыми лагерями, и про него есть другие свидетельства… В любом случае он, скорее всего, действовал не сам, а выполнял распоряжение СВИ.
— СВИ?
— Службы военной информации, — расшифровал Агирре. — Одной из немногих военных структур, которые тогда еще нормально работали. — Он на секунду перестал жевать, а потом продолжал с набитым ртом: — Это похоже на правду. Момент был отчаянный, и наверняка в СВИ решили не церемониться. Но есть и другие версии.
— Например?
— Например, что приказ отдал Листер. Он тоже там был. Мой отец его видел.
— В Эль-Кольеле?
— В Сант-Микел-де-Кампмажор, деревушке неподалеку. Отец тогда был мальчишкой и прятался в одной масие. Он мне часто рассказывал, как однажды в масию ворвалась группа людей — и среди них был Листер. Они потребовали еды и ночлега, а потом всю ночь сидели в столовой и спорили. Я был уверен, что отец это выдумал, тем более что почти все старики рассказывали, будто бы они видели Листера. Он ведь стал легендой после того, как начал командовать Пятым полком. Но я долго сверял факты и пришел к выводу, что, возможно, это и правда. Понимаешь, — Агирре