– У меня все нормально, – отвечаю непонятно на что. У всех, наверное, есть темные стороны. Но я знаю все про себя. Почти все. Слишком много времени провел, копаясь в себе. Понятное дело, что там темно. Во всех темно, если глубоко копаться, но если суть его утверждения в том, что я ужасный человек, то нет. Я могу быть ни рыбой ни мясом, но человек я нормальный. Людям плохого не желаю и гадостей не делаю. И хоть инспектор по делам несовершеннолетних Алексей Корчин из города Кинешмы не согласен, психолог Александра Пална подтвердит.
Мои проблемы в другом, и за этим лучше к человеку, считающему себя моим отцом.
– Да ты сумасшедший! Гребаный псих, – продолжает он давить.
Я замолкаю, не находя в себе сил защититься. А потом понимаю:
– Опять ты…
– Поймал! Ха!
– Искажатель?
– Не-а. В этот раз лжец. Тут надо уловить разницу. Сейчас я накидал немного, а тогда чуток перекрутил. Ты странный, брат. Но ты же не псих? – спрашивает он, но, не дождавшись моего ответа, накидывает рюкзак на плечи и ускоряется вдоль дороги. Мне в другую сторону, поэтому я не очень за ним спешу. Развернувшись, он спрашивает: – Шаурму будешь? Бомба. Без тараканов. Вроде.
«Не знаю», – отвечаю я мысленно на его вопрос. Но не про шаурму, а про мое ментальное состояние. Про то, псих ли я, про то, остались ли во мне темные стороны, о которых я не знаю и которые надо пробудить. Про все одно сплошное «не знаю».
Завтра утром в кабинете нового психолога (или уже психотерапевта, я не разобрался, но какая разница) будем пытаться ответить на этот вопрос, чувствую ли я вновь желание кому-нибудь сделать больно. И если я отвечу неправильно, мне предстоит знакомство с новым инспектором по делам несовершеннолетних.
ЭПИЗОД 2
Η ΣΚΗΝΗ | СЦЕНА
Мы идем вдоль железной дороги, разделяющей город на две части. Западную часть называют Жестянкой из-за огромных свалок металла со всего Северного Урала, а восточную – Нефтянкой из-за огромного завода по переработке нефти. На пересечении этих улиц стоит цех по производству пилорамы, откуда доносятся страшные звуки: что-то пилится, что-то грохочет, а что-то скрежещет. На главном перекрестке города было бы логичней иметь несколько ресторанов или «Пятерочку», но разгадка в том, что вокруг этого цеха, где работали буквально все жители, и начал разрастаться поселок. Дерево сто лет назад решало, но ситуация поменялась. Когда нашлись нефть и газ, если выражаться игровым сленгом, поселок апнулся до полноценного города. Вопрос в том, что будет, когда нефть и газ кончатся. Как я узнал сегодня, со слов Дмитрия Наумовича, город не готов превращаться обратно в поселок.
Джамал молча идет вдоль завода, активно с кем-то переписываясь.
– Чуть суета, – бросает он за спину, видимо извиняясь, хоть я ничего и не говорил, а затем записывает голосовое: – Да понял я. Вечером закину. Сейчас нет возможности. – Мы обходим завод, из глубин которого доносится какой-то очень живой для механизмов звук, будто урчание дракона. – Наконец-то! Это брат двоюродный. Задолбал. То это, то то, в натуре, темщик.
Ничего не отвечаю и сворачиваю за ним. Мы вдруг оказываемся в широком дворе, в отличном состоянии, со скамейками и детской площадкой, а в центре большая круговая кабинка с вывеской «ШАУРМА ХАЛЯЛЬ № 1».
– Был тут?
– Нет, – отвечаю я, сдержав позыв объяснить, что в принципе в городе не был нигде, кроме колледжа и супермаркета.
– Это мужики с завода намутили, – он кивает в сторону двора. – Тут раньше был какой-то пиздец. Все в грязи, в лужах. Салам алейкум! – кричит он через площадку мужику сорока лет, который качает ребенка на качелях. Тот поднимает руку. – Тут много всех. Наших-ваших-всехних. Короче, островок СССР, как сказал бы мой отец. Свобода, равенство, труд, май. Или как там? Короче, все собрались и сами забабахали. Пока от этой администрации чего-то дождешься… Если бы ты видел, какой тут был срач год назад. Хотели поставить скамейки вначале, приходят одни, мол, идите в ЖКХ, другие отправили в какой-то градостроительный отдел, потом в архитектурный. Там кричат: «В смысле для людей скамейки? А вам че с этого?» Понимаешь? Они уже настроены, что у всех какие-то схемы заготовлены. Дядя Миша, владелец цеха, рассказывал, какие они охреневшие – сами не делают и делать не дают. Короче, ночью внаглую залил асфальт, повесил на входе проект… Ну как это все будет выглядеть в конце, и начал работу со всеми желающими. С администрации прибежали: произвол, туда-сюда, он им полтинник, и добазарились на месте. За пять минут, за слова отвечаю. Своими глазами видел, как они изменились, когда бабки увидели. И вот, – Джамал широким жестом охватывает весь двор, – замутили площадку и бахнули по центру шаурму. – Смеясь, он завершает: – А мэр им грамоту потом.
Мы подходим к окошку шаурмичной, в которую он зачем-то засовывает полбашки.
– Салам алейкум, – смеется он, – эй, че там, че там?
– Заходи давай! – кричат изнутри.
– Не, у меня сегодня суета. Дядя тут?
– Нету. Вышел. И у тебя суета, и у него суета, как будто родственники.
– Опять у тебя шутки за двести. Намути, да, две штуки. Большие, – Джамал выглядывает наружу, смотрит на меня оценивающе и возвращает голову внутрь, – да, две большие.
– Две тебе зачем? Двумя руками будешь кушать, что ли? Левой нельзя. Харам, – смеется тот, изнутри, с жестким акцентом.
– Неплохо. Шутка за триста. Сделай, да, по-братски, я тут с кентом. Он в городе новенький.
– Ва!
У окна, где стою я, раздвигается штора, и на меня смотрит смуглый азиат сорока пяти лет.
– Новенький, что ли? – усмехается он непонятно чему. Я киваю. Он улыбается еще шире. – Тогда, брат, мы тебе много мяса закинем. Ты какой-то мелкий. – Смотрит на Джамала. – Это на ще… Щепкий?
– Щуплый, – подсказывает одногруппник.
– Щуплий! Во. Надо исправить, жи есть. – Он говорит что-то на своем языке, и за его спиной, тоже ухмыльнувшись, принимается за работу еще один, помоложе.
– Не говори «жи есть». Это дагестанская тема. Вам не подходит.
– Как нравится, так и говорю. Залипло «жи есть». Джама, залетай, да. Сейчас с центра большой заказ будет. Еще две руки нужно.
Пока они болтают, я робко подсовываю сохраненную мной для непредвиденных случаев купюру в тысячу рублей.
– Тормози. – Джамал подмигивает мне. – Это мое место.
– Ты че пургу несешь, – старший опять выглядывает из окна. – Блондин, майонез много или мало любишь,